Библиотека сайта  XIII век

Ввиду большого объема комментариев их можно посмотреть здесь
(открываются в новом окне)

ВВЕДЕНИЕ

Джованни Монтекорвино, Журден де Северак, Одорико Порденоне, Джованни Мариньолли — путешественники, которые в исходе XIII и в первые десятилетия XIV в. побывали в землях и морях Южной и Восточной Азии, в чужедальних странах на краю земли. Непосредственные преемники Марко Поло — авторы любопытнейших описаний этих стран, вызвавших, подобно “Книге” Марко Поло, переворот в умах европейцев в ту пору, когда над Италией занялись первые зори Возрождения.

Однако имена этих младших современников и сподвижников Марко Поло по непонятным причинам лишь вскользь, мельком упоминаются в трудах историков географических открытий, а ссылки на этих деятелей оказываются погребенными в петите подстрочных примечаний.

На русском языке нет ни одной книги, им посвященной, а их литературное наследие и по сей день остается у нас, в Советском Союзе, целиной, не тронутой исследователями и переводчиками классических произведений историко-географического жанра.

А между тем хождения по восточным землям и описания этих земель были во времена Марко Поло и его последователей тесно сопряжены со своеобразной эпохой в истории политических, экономических и культурных связей европейского Запада и азиатского Востока. Эта эпоха отнюдь не завершилась, когда Марко Поло ушел из Венеции в страну Великого хана. Как раз в последней четверти XIII в. установились прямые связи между европейским Средиземноморьем, Ираном, Индией и Юаньской империей. [4]

Исключительно сложная историческая обстановка, создавшаяся на Ближнем и Среднем Востоке на рубеже XIII и XIV вв., способствовала укреплению весьма странных на первый взгляд связей. Партнерами и союзниками оказались папская курия, иль-ханы монгольского Ирана, короли Франции и генуэзские купцы, монахи францисканского и доминиканского орденов, властители Киликийской Армении и царедворцы Великого хана.

Прямые связи Запада и Дальнего Востока прервались в 40—60-х годах XIV в., когда окончательно распалась монгольская империя — громоздкая и неустойчивая политическая система, сложившаяся в Азии в ходе завоеваний Чингисхана и его ближайших преемников.

Однако за те полвека (примерно с 1290 по 1340 г.), когда через Иран и Индию проходил путь из Южной Европы на Дальний Восток, т. е. после Марко Поло, относительно тесные контакты между Средиземноморьем и странами Востока вызвали существенные сдвиги в материальной и духовной жизни средневекового мира.

Четыре посланца Запада, доставившие в Европу удивительные вести о восточных землях и морях, сыграли огромную роль в этом процессе. Сыновья своего века, они путешествовали по странам Востока, пытаясь обратить в “истинную веру” “схизматиков” и “язычников”. Они шли на Восток по указаниям пап и генералов францисканского и доминиканского орденов, их спутниками и компаньонами были агенты итальянских торговых домов. Вместе с тем с их слов европеец XIV в. к своему величайшему изумлению узнавал, что Земля необъятно велика, что населена она многочисленными народами, о которых понятия не имели библейские пророки и евангельские апостолы, что обитают в ней диковинные звери, что над ней сияют звезды, которых нет на итальянском, французском или испанском небе.

Эти сообщения ставили под удар всю систему средневекового мышления, расшатывали те основы, на которых эта система покоилась.

Разумеется, Джованни Монтекорвино и Журден де Северак, Одорико Порденоне и Джованни Мариньолли разделяли многие предрассудки и предубеждения своего времени, но это не мешало им трезво судить о различных явлениях действительности и в описаниях вполне [5] реальной Индии опираться не на освященные темной традицией домыслы, а на собственные наблюдения.

Вот почему так разительно несходны географические откровения авторов середины XIII в. и картины Индии и других стран Востока, которые дают путешественники, жившие всего лишь на три-четыре десятилетия позже. Сравнивая произведения этих столь близких по времени эпох, мы можем оценить всю глубину качественных изменений, которые за каких-нибудь 30—40 лет произошли в методах познания мира. Если в начале и середине XIII в. в Европе безраздельно господствовало мнение, что христианский мир вмещает в себя большую часть Orbis terrarum, то в 1332 г. так называемый Псевдо-Бурхардт, автор анонимного проекта крестового похода против Египта, писал, что “мы, истинные христиане, составляем даже не десятую, а двадцатую часть населения Земли”. При этом он, не опасаясь прослыть еретиком и смутьяном, утверждал: “Антиподы существуют; и это отнюдь не ложь и отнюдь не вздор”. Он же как непреложную аксиому выдвигал положение, что Азия намного больше Европы, подчеркивая при этом, что азиатский материк тянется далеко на север и что околополярные его области обитаемы 1.

На этот новый мир авторы “Божественной комедии” и “Декамерона” смотрели глазами своих беспокойных современников, побывавших в Индии и на берегах китайских морей. Тесный мир отцов церкви и их бесчисленных комментаторов внезапно безгранично расширился. Далеко не все призраки, порожденные в глухую пору раннего средневековья, рассеялись в век Данте и Боккаччо; однако догматика и схоластика понесли первые и решительные поражения, и в борьбе с ними гуманисты Возрождения успешно пользовались бесценными сведениями преемников Марко Поло.

Значение этих сведений далеко не исчерпывается тем воздействием, которое они оказывали на творческую мысль Западной Европы. И в XIV и в XX вв. эти описания азиатских стран были и остались важнейшими источниками по истории Востока. На оценке этого [6] “востоковедного” аспекта трудов Монтекорвино, Северака, Порденоне и Мариньолли мы подробнее остановимся ниже. Здесь отметим лишь, что не только для индологов, монголистов, синологов или иранистов, но и для всех наших любознательных современников, интересующихся прошлым стран Востока, труды эти ценны именно тем, что в них содержится множество самых разнообразных сведений о природе и людях Азии тех времен. И, быть может, потому, что все четыре путешественника с таким наивным восторгом описывали этот мозаично пестрый и многоцветный азиатский мир, их донесения о нем и поныне сохраняют аромат свежести и новизны. И еще одно очень важное обстоятельство: в XVIII и XIX вв. идеологи колониализма немало потрудились, чтобы внедрить в сознание среднего европейца представление об извечной отсталости азиатского Востока. Однако свидетельства европейских путешественников XIII и XIV вв. опровергают эту ложную концепцию. В Иране и в Индии, на Цейлоне и в Китае они странствовали, очарованные богатейшей культурой — материальной и духовной — этих стран. Порденоне Италия казалась в сравнении с Дальним Востоком отсталой страной, и подобная оценка, несомненно, была вполне объективной.

Оговоримся, что в нашей книге представлены лишь материалы их путешествий по Ближнему и Среднему Востоку. В эти рамки целиком укладывается деятельность Журдена де Северака, который никогда не заходил на восток дальше Коромандельского берега Индии. Трое остальных путешественников побывали в Китае и оставили описания этой страны. Китайские письма Монтекорвино недавно были изданы в русском переводе 2; касаясь описаний Китая Порденоне и Мариньолли, составляющих по объему значительную часть их трактатов о путешествии в страны Востока, отметим, что, ограничив нашу задачу пределами Западной и Южной Азии, мы не оставляем мысли о выпуске в свет сборника материалов по Дальнему Востоку, в который включены будут китайские главы этих авторов.

Система сложных и разветвленных связей между Западной Европой и Ближним и Дальним Востоком возникла и укрепилась в ходе событий [7] всемирно-исторического значения, совершившихся в эпоху монгольских завоеваний XIII в.

Естественно поэтому, что в книге, которая посвящена путешественникам, ходившим на Восток после Марко Поло, соответствующее место занимает ранний этап в истории европейско-азиатских связей. В нашем вводном разделе ему отведены две начальные главы — “Первые контакты Запада с монголами” и “Торговые республики и католические миссии”, которые далеко не лишни еще и потому, что в советской литературе пока нет обзорных работ о связях Западной Европы с монгольским миром.

На начальном этапе подготовки этой книги горячее участие в ее судьбе принял покойный Н. М. Гольдберг, выдающийся советский индолог, которому автор обязан ценнейшими советами и замечаниями. Искреннюю признательность за поддержку замысла настоящей книги автор выражает чл.-корр. АН СССР Н. В. Пигулевской.

Первые контакты Запада и монголов

Монгольское нашествие и Западная Европа. В первой половине XIII в. на пространстве от Желтого моря до Карпат в результате стремительных завоевательных походов возникла могущественная монгольская империя. Вторжение монголов в Восточную Европу и в страны Ближнего Востока началось в 1220—1223 гг., когда полководцы Чингисхана Джебе и Субэдей через Северный Иран и Кавказ прошли в донские и приднепровские степи и в битве на Калке (1223 г.) разгромили половецкие и русские войска. Вести об этом походе быстро дошли до Западной Европы, но смутная тревога, вызванная слухами о жестокости монгольских завоевателей, улеглась после внезапного ухода Джебе и Субэдея на восток. В 1236 г. монголы под предводительством внука Чингисхана Бату (Батыя) предприняли новый поход на запад. Покорив в 1238 г. ряд северных русских княжеств, монголы два года спустя захватили и разорили Киев, а в 1241 г. вторглись в Польшу, Венгрию, Моравию и Силезию. Дойдя в начале 1242 г. до берегов Адриатического моря, Бату столь же внезапно, как Джебе и Субэдей, прервал свой поход и ушел через Болгарию, [8] Валахию и Молдавию в низовья Волги. Появление монголов на Дунае и Адриатике вызвало всеобщее беспокойство на Западе. Судьба венгерского короля Белы IV, чьи владения подверглись полному опустошению, свидетельствовала о реальной угрозе, нависшей над Италией, Францией и Германией 3. Но хотя папа Григорий IX (1227—1241) и объявил крестовый поход против монголов, никаких действенных мер против них на Западе не предпринималось из-за ожесточенных раздоров и распрей в христианском стане. При этом главным очагом интриг и склок, исключавших возможность совместного выступления католических держав против общего врага, был папский Рим. И Григорий IX и его весьма энергичный преемник Иннокентий IV (1243— 1254) делали все возможное, чтобы подорвать могущество одного из влиятельнейших властителей Европы, императора Священной Римской империи Фридриха II Гогенштауфена, и непрерывно сколачивали против него всевозможные лиги и блоки в надежде овладеть южно-итальянскими землями Гогенштауфенов, в первую очередь Сицилией — жемчужиной императорской короны. Между тем вопреки всем ожиданиям монголы после 1242 г. не предпринимали новых походов в Западную Европу. Объяснялось это прежде всего тем, что в 40— 50-х годах XIII в. империя кочевников, созданная Чингисханом, вступила в полосу распада. В восточной ее части обособились улусы внуков Чингисхана от второго и третьего его сыновей Угедея и Чагатая. Эти улусы охватили районы Алтая и Семиречья с Синцзяном. На западе Бату (сын Джучи, первенца Чингисхана) стал по существу независимым владыкой Джучиева, или Кипчакского, улуса (Золотой орды русских летописей), в который входила вся территория между Иртышом и Днестром и Кавказским хребтом и Валдайской возвышенностью. Великие ханы владели “коренным юртом” — Монголией — и Северным Китаем, причем после смерти [9] преемника Чингисхана Угедея (1241 г.) началась ожесточенная борьба за этот титул 4. Кроме того, значительные силы монголы держали на вновь завоеванных территориях, где то и дело вспыхивали грозные восстания против ненавистных захватчиков.

Поиски пресвитера Иоанна. В Западной Европе ходили весьма противоречивые слухи о состоянии дел в монгольской империи. Говорили, в частности, будто великие ханы — потомки легендарного христианского властителя “пресвитера Иоанна”, чье царство хронисты XII в. помещали на Востоке. С этой мифической версией связывались смутные надежды на грядущий союз монголов и католического Запада.

Как это ни удивительно, но доля истины в слухах такого рода была. В Центральной Азии, Монголии и Китае в XIII в. проживало немало христиан-несториан. Это были потомки переселенцев из Византии и Ирана, осевших в XII—XIII вв. на землях, которые лежали на восточных отрезках Великого шелкового пути 5. [10]

Между Тянь-Шанем и Байкалом у тюркско-монгольских племен, населявших эту огромную область, несториане пользовались значительным влиянием. Несторианство получило довольно широкое распространение в Кашгарии, Алтайском крае и Монголии. Много несториан было среди уйгуров, монголов-найманов и монголов-кереитов. Кереиты в XII в. кочевали в бассейнах Керулена, Селенги, Шилки и Аргуни. Они были в вассальной зависимости от Цзиньской империи, созданной в Северном Китае их могущественными союзниками чжурчжэнями; кереитские вожди получили от своих сюзеренов титул ван-ханов, или владетельных князей.

Чжурчжэньское завоевание сорвало с насиженных мест различные народы Монголии, в частности киданей, или каракитаев, которые вторглись в Восточный Туркестан и Семиречье, в 1141 г. разбили под Самаркандом среднеазиатского мусульманского государя, турка-сельджука Синджара и вступили в Мавераннахр (междуречье Сыр-и Аму-Дарьи). Вести об этих событиях дошли до Палестины и Сирии, а оттуда в совершенно искаженном виде просочились в 40-х годах XII в. в Западную Европу. В 1145 г. баварский хронист Оттон Фрейзингенский, ссылаясь на сообщение одного сирийского епископа, писал, что царь-пресвитер Иоанн из дальней восточной страны совершил поход на мусульман и дошел до Экбатаны (Хамадана), но не решился перейти Тигр и увел свои войска обратно 6.

Оттон Фрейзингенский ошибочно приписал каракитаям поход в Иран и Месопотамию и счел их подданными христианского государя. Возможно, однако, что сирийский информатор баварского хрониста располагал какими-то реальными сведениями о восточных соседях каракитаев — кереитах. В его передаче китайско-монгольский титул “ван-хан” стал христианским именем Иоанн. Впрочем, и среди каракитаев было немало несториан, и какой-либо каракитайский военачальник-христианин мог превратиться в царя-священника Иоанна, пока весть о нем шла от берегов Сыр-Дарьи к берегам Леха и Изара 7. [11]

Не мудрено, что и Чингисхана признали пресвитером Иоанном, хотя не кто иной, как Чингисхан, в 1203 г. разорил кочевое княжество кереитов. Но и в таборах Чингисхана несториане играли значительную роль. Племянница разгромленного Чингисханом ван-хана несторианка Соргахтани-беки была женой младшего сына Чингисхана Тулуя, матерью двух великих ханов (Мункэ и Хубилая) и завоевателя Ирака Хулагу. При Гуюке и Мункэ несториане занимали видные посты в каракорумских канцеляриях и на них часто возлагались ответственные дипломатические поручения. Но ни великие ханы, ни ханы улусов христианства не исповедовали, да и вообще в своей деятельности они менее всего руководствовались религиозными мотивами.

Как раз накануне похода Бату в Рим поступили сведения о мнимой приверженности монгольских государей христианству. В Сирии и Палестине, во владениях, завоеванных в конце XI и XII в. крестоносцами, сведения о странах азиатского Востока собирали монахи различных орденов. В 30-х годах XIII в. они установили контакт с патриархами несторианской и якобитской церквей 8.

Оба патриарха, сидя в своих месопотамских резиденциях, получали донесения от несториан и якобитов восточных стран и кое-какой информацией поделились [12] с агентами Рима. Некто Филипп, приор провинции Святой земли доминиканского ордена, принимая желаемое за действительное, отписал в Рим, что христианство господствует везде на монгольском Востоке 9.

Хотя еще в конце 30-х годов XIII в. папская курия располагала не только весьма неутешительными сообщениями царицы Рассудан, исмаилитских послов и султана Ала ад-дина Кей-Кубада, но и тревожными сведениями из венгерских источников (венгерские миссионеры успели до вторжения Бату побывать на Волге и в Предкавказье) 10, в Риме решено было завязать сношения с монголами и послать к ним с разведывательными целями специальные миссии.

Подготовка к этим миссиям началась в январе — феврале 1245 г. и шла в Лионе, куда в декабре 1244 г. прибыл с огромной свитой папа Иннокентий IV и где летом 1245 г. был созван собор, который лишил престола Фридриха II Гогенштауфена. И эти и все последующие миссии к монголам осуществлялись представителями двух новых духовных орденов — доминиканского и францисканского, основанных в 1216 и 1223 гг. [13]

Миссия Плано Карпини. Самое важное поручение возложено было папой на францисканца Джованни Плано Карпини, итальянца родом, сподвижника основателя ордена Франциска Ассизского 11. Ему Иннокентий IV вручил датированное 13 марта 1245 г. письмо “царю и народу тартарскому”. Письмо выдержано было в чрезвычайно обтекаемых тонах. Папа слегка журил адресата за разорение завоеванных им земель и ратовал за мирные отношения и сердечное согласие. В другом письме (неизвестно, послано ли оно было с Плано Карпини) пала убеждал “царя тартар” перейти в истинную, т. е. католическую, веру. Имя этого “царя” не было названо, что и понятно: кто правит всеми “тартарами”, папа не знал. В 1245 г. преемник великого хана Угедея не был еще избран. Скорее всего папа обращался не к великому хану, а к Бату, о чем свидетельствует маршрут путешествия Плано Карпини 12. Выйдя 16 апреля 1246 г. из Лиона, Плано Карпини через немецкие земли, Польшу (во Вроцлаве к нему присоединился польский монах-францисканец Бенедикт) и Киев проследовал в ставку Бату (Старый Сарай, или Сарай Бату).

Бату не принял папского письма и отправил Плано Карпини в Монголию через Хорезм, Семиречье и Тарбагатай. Летом 1246 г. Плано Карпини прибыл в Каракорум, где был свидетелем избрания в великие ханы Гуюка. 13 ноября 1246 г. с письмом Гуюка папе Плано [14] Карпини отправился в обратный путь, летом 1247 г. добрался до Киева, а осенью возвратился в Лион.

С дипломатической точки зрения миссия Плано Карпини была бесплодной. Гуюк, самый грубый из всех преемников Чингисхана, оставил без внимания осторожные авансы папы и в письме к нему (подлинник этого документа на персидском языке обнаружен в ватиканских архивах только в 1920 г.) потребовал от папы и христианских государей Запада изъявления полной покорности, не поскупившись при этом на весьма недвусмысленные угрозы. В ответ же на призыв папы креститься Гуюк обрушился с упреками на христианских властителей, которые имели дерзость оказать сопротивление монголам, и поставил под сомнение право папы говорить от имени бога 13.

Тем не менее миссия Плано Карпини оказалась исключительно плодотворной. Его отчет Иннокентию IV о путешествии в ставку Великого хана содержал ценнейшие сведения о монголах: Плано Карпини описал особенности государственного устройства монгольской империи, обычаи и нравы монголов, их военное искусство и способы управления завоеванными территориями. Хотя и после путешествия Плано Карпини миф о пресвитере Иоанне не утратил своего обаяния, на Западе куда меньше надежд стали возлагать на прохристианские симпатии монголов, которые, как это выяснил посланец папы, оказались не христианами, а язычниками-шаманистами. “История монголов” Плано Карпини в XIII в. пользовалась не меньшим успехом, [15] чем письма Колумба в эпоху первых открытий в Новом Свете. Еще в ту пору, когда Плано Карпини работал над своим отчетом, нетерпеливые читатели сняли с этого незаконченного сочинения копии, которые впоследствии ходили по Европе наряду с полными списками “Истории монголов” 14.

Миссии Лонжюмо и Асцелина. Одновременно с Плано Карпини, в марте или апреле 1245 г., Иннокентий IV направил две миссии в юго-западную часть монгольской империи — в Закавказье и Иран. Это были миссии доминиканцев француза Андре де Лонжюмо и итальянца (ломбардца) Асцелина. Лонжюмо долгое время провел во владениях крестоносцев в Сирии и Палестине, выполняя доверительные поручения французского короля Людовика IX. Он владел арабским и “халдейским” языками (халдейским тогда называли иногда сирийский, иногда персидский язык). Лонжюмо из Акки, гавани-крепости Иерусалимского королевства, проследовал в Алеппо и Мосул, где вел переговоры с якобитами, а затем направился в Тебриз. Там он встретился с видным несторианским церковным и политическим деятелем Симеоном Раббан Атой, который был тесно связан с Каракорумом и ставкой монгольского наместника Северного Ирана и Закавказья Байджу-нойона.

Раббан Ата около 1235 г. был послан великим ханом Угедеем в Великую Армению, в ту пору подвергавшуюся опустошительным вторжениям монголов, и, судя по отзывам армянского хрониста Киракоса Гандзакского, проявил себя как защитник угнетаемого населения этой страны. Находясь затем в Тебризе, Раббан Ата действовал как сторонник союза монголов и христианских государств Передней Азии. Очевидно, в этом же духе он беседовал с Лонжюмо. С весьма ценными сведениями о положении дел на Ближнем Востоке Лонжюмо в середине 1247 г. возвратился в Лион. Раббан Ата, вероятно через Лонжюмо, переслал папе письмо, в котором умолял его прекратить распрю с Фридрихом II ввиду опасности нового вторжения монголов 15. [16]

Асцелин, выехавший из Лиона одновременно с Плано Карпини и Лонжюмо, прошел через Киликию, Конью, Сивас, Каре и Тбилиси в ставку Байджу. Эта ставка находилась близ селения Сисиан, на границе Азербайджана и Армении. По дороге к нему присоединилось несколько монахов, в частности доминиканец Симон де Сен Кантен, чье описание этого путешествия включил в свою хронику “Speculum historiale” (“Зерцало истории”) наряду с “Историей монголов” Плано Карпини хронист Винцент (Венсан) из Бове 16.

В отличие от превосходных дипломатов Плано Карпини и Лонжюмо Асцелин был человеком грубым и фанатичным. В ставке Байджу он категорически отказался выполнить довольно унизительные церемонии и громогласно заявил, что послан сюда величайшим земным владыкой не для того, чтобы пресмыкаться перед варварами, а чтобы призвать их к ответу за тяжкие грехи и злодейства. Только заступничество советников Байджу спасло Асцелина от казни; миссия его, однако, имела частичный успех: с Асцелином летом 1248 г. явились в Лион послы Байджу — Айбег и Сергис. Сер-гис, судя по имени, был несторианином, и надо полагать, что это монгольское посольство снаряжалось не без участия Раббан Аты, которого, кстати говоря, Асцелин не преминул жестоко оскорбить.

Относительно .переговоров Айбега и Сергиса с папой ничего определенного неизвестно. В ноябре 1248 г. послы отбыли восвояси. Так или иначе, дорога на Запад была с этого момента открыта для монгольских посольств. Выдающийся французский китаевед П. Пеллио, подводя итоги миссии Асцелина, справедливо заключает: “В стане Байджу, в обстановке 1247 г., несмотря на выходки Асцелина, крепла мысль о сотрудничестве франков и монголов в борьбе с мусульманами; эти замыслы, несомненно выношенные христианами Месопотамии и Центральной Азии, уже носились в воздухе” 17.

Армяне и монголы. Миссия Смбата. В немалой степени установлению контактов между Западом и монголами способствовали государственные деятели Киликийской [17] Армении. Государство это возникло в конце XI в. в юго-восточном углу Малой Азии, где осело много переселенцев из Великой Армении, разоренной турками-сельджуками и византийцами.

Феодальная знать Киликийской Армении и цари из местных династий Рубенидов и Хетумидов в борьбе с могущественными соседями-сельджуками Иконийского султаната и мусульманскими правителями Сирии и Египта опирались на крестоносцев и поддерживали дружественные отношения с Генуей, Венецией, Францией и Англией. Когда в 30-х годах XIII в. монголы вторглись в Великую Армению, правители Киликийской Армении отсиделись за высокими хребтами Тавра. А в 40-х годах царь Хетум I (1226—1270) ценой признания вассальной зависимости от монголов обезопасил свою маленькую страну от их нашествий и приобрел в лице монголов сильных союзников.

Киликия лежала на перекрестке главных путей, идущих из Малой Азии в Сирию и от гаваней левантийского побережья в Месопотамию, Закавказье и Иран. Основная киликийская гавань — Айяс — была важнейшим торговым центром, через который транзитом шли товары из европейского Средиземноморья в страны Ближнего Востока. Поскольку монголы были заинтересованы в развитии международной торговли на сквозном пути из Средиземноморья в Иран, Среднюю Азию и Китай, контроль над исходным, киликийским, отрезком этой трассы их вполне устраивал; кроме того, ключи от горных проходов в Киликийском Тавре и Аманском хребте оставались в руках армянских союзников монголов, что сулило последним существенные стратегические выгоды в случае большого похода против Египта и сирийских мусульман.

В 1243 г., после побед, одержанных Байджу над сельджуками, брат Хетума I коннетабль Смбат заключил с этим монгольским наместником взаимовыгодный договор, а в 1246—1248 гг. посетил Каракорум. Великий хан Гуюк, по словам армянского хрониста Григория Акнерци, дал Смбату “великий ярлык, золотые пайцзы и выдал за него татарку”. Киракос Гандзакский отмечает, что “Смбату дали охранные грамоты на многие области и крепости, которые раньше принадлежали царю Левону, [Левону II, правившему Киликийской [18] Арменией в 1187—1219 гг.,] но после его смерти были отняты у армян султаном Рума Ала ад-дином” 18.

Иерусалимское королевство и седьмой крестовый поход. О ходе этих переговоров на Западе кое-что знали, и дипломатическую инициативу правителей Киликийской Армении не могли не одобрить в Риме и Париже, так как в Палестине и Сирии дела складывались неблагоприятно для христианских государств, созданных там в ходе первых крестовых походов.

К 40-м годам XIII в. франки (так называли крестоносцев мусульмане) удерживали в Сирии и Палестине узкую полосу побережья и два выступа, неглубоко вдающихся в палестинский хинтерланд — галилейский и иерусалимский. Северная часть этой территории входила в состав Антиохийского княжества и графства Триполи; обоими этими клочками сирийской земли владели потомки норманнского кондотьера Боэмунда Тарентского, захватившего Антиохию в 1098 г. во время первого крестового похода. Юг был во власти Иерусалимского королевства. Это было государство весьма оригинальное. Его корона принадлежала Фридриху II Гогенштауфену, а всеми иерусалимскими землями распоряжалась свора феодалов, которые вечно грызлись между собой и знать не желали своего короля, сидевшего в далекой Сицилии. В галилейской пустыне, в окрестностях Иерусалима, Яффы, Акки, Цезареи, Тира рассеяны были бесчисленные замки графов, баронов и сенешалей, отпрысков знатных французских, итальянских и баварско-швабско-саксонских фамилий. За высокими стенами и глубокими рвами сидели иоанниты и тамплиеры, воины духовно-рыцарских орденов. В приморских городах хозяйничали венецианцы, генуэзцы, пизанцы, каталонцы, марсельцы. У них были свои кварталы, церкви, пристани, склады, свои консулы и судьи.

На юге и юго-востоке лоскутные франкские владения граничили с могущественным египетским султанатом. На севере и северо-востоке они соседствовали с полунезависимыми эмиратами Хомса, Дамаска, Алеппо и другими мусульманскими государствами. Правоверные властители этих карликовых держав охотно воевали вместе с франками против Египта и не менее охотно [19] опустошали земли своих вероломных союзников. На стыке двух миров, в обстановке постоянных междоусобиц, тайных, обычно нечистых сделок и грабительских набегов крестоносцы и их потомки приобрели те особенности, которые позволили немецкому пилигриму Бурхардту Монте-Сиону сказать в 1287 г., что из всех наций, обитающих в Святой земле, “худшая — это наши латиняне...” 19

В 1229 г. мудрый император Фридрих II заключил с Египтом худой мир, который был все же лучше доброй ссоры. Ему даже удалось приобрести (на правах открытого города) Иерусалим, утерянный крестоносцами в 1187 г.

Неустойчивое равновесие в Палестине было нарушено десять лет спустя. Честолюбивый граф Шампани Тибо IV, собрав под свои знамена цвет французского рыцарства, предпринял шестой крестовый поход. Он отвоевал у мусульман Аскалон и Тивериаду, но эти захваты вызвали ответные удары со стороны Египта. В августе 1244 г. франки навсегда утратили Иерусалим, в Октябре того же года их войска были разгромлены под Газой, а в 1247 г. они потеряли Аскалон и часть Галилеи с Тивериадой.

После поражения у Газы иерусалимский и антиохийский патриархи потребовали, чтобы папа как можно скорее организовал всехристианский крестовый поход. На лионском соборе Иннокентий IV обратился к государям Европы с призывом ускорить подготовку к новому . походу. Но главным врагом папы был не египетский султан, а Фридрих II, и на вербовку союзников, готовых выступить против императора, Иннокентий IV щедро тратил деньги, собранные на новый крестовый поход. На свой страх и риск поход этот организовал в 1248 г. Людовик IX. К тому времени палестинские бароны низложили сына Фридриха II Конрада, которому отец передал иерусалимскую корону. Эту корону они подарили королю Кипра Генриху Лузиньяну. Людовик IX отплыл Из провансальской гавани Эг-Морт на Кипр в надежде отвоевать Иерусалим для нового короля, и естественно, что обиженный Фридрих II немедленно известил султана о всех военных планах вождя нового крестового [20] похода. Столь же не расположены были к этому походу венецианцы. Блокада нильского устья подрывала их торговлю с Египтом.

Людовик IX и монголы. Второе посольство Лонжюмо; миссия Рубрика. В крайне неблагоприятной обстановке, создавшейся в 1248 г, Людовик IX не мог не вспомнить о монголах. Впрочем, и монголы, узнав, что Людовик IX с большим войском прибыл на Кипр поспешили установить с ним связь. Новый монгольский наместник, сменивший Байджу-нойона, Эльджигидей (Ильчикдей) направил в Никозию двух послов, уроженцев Мосула Сейф ад-дина Дауда и Марка. Оба были христианами, и чисто арабское имя первого посланца (в переводе на русский язык оно означает Давид, меч веры) свидетельствует, что его обладатель был маронитом, арабизированным сирийским христианином Послы в декабре 1248 г. вручили Людовику IX письмо Эльджигидея. В этом письме французский король назван был “могущественным царем” —формула необычная для монгольских дипломатических документов того времени. Письмо не содержало никаких конкретных предложении, но послы (с ними вел переговоры Лонжюмо) истине вопреки сообщили, что великий хан Гуюк считавший себя по материнской линии внуком самого пресвитера Иоанна, принял крещение и заставил креститься восемнадцать монгольских принцесс. Послы поведали что Эльджигидей также перешел в христианскую веру Эта дезинформация преследовала определенную цель Эльджигидей собирался в 1249 г. совершить поход на Багдад, резиденцию халифов из некогда могущественного рода Аббасидов и духовных глав всего мусульманского мира. Поэтому он был заинтересован в крестовом походе франков, который мог бы связать руки султану Египта, союзнику халифа. Людовика IX надо было заверить, что монголы не собираются вторгаться во владения франков, но не давать при этом никаких обязательств. Басни о крещении Гуюка несомненно должны были .вызвать у Людовика IX нужный Эльджигидею психологический эффект 20. И действительно: в январе [21] 1249 г. король направил Эльджигидею и великому хану Посольство во главе с Андре де Лонжюмо. Через Акку, Антиохию и Мосул оно проследовало в ставку Эльджигидея, а оттуда двинулось в джунгарские земли, где должен был находиться великий хан. Лонжюмо не знал, что Гуюк умер еще в апреле 1248 г. Вдоль южного берега Каспийского моря Лонжюмо прошел в Хорезм и Семиречье. Осенью 1249 г. его приняла в Эмиле (Джунгария) регентша — вдова Гуюка Огул-Гаймыш и ее советник несторианин Чинкай.

В ставке регентши обстановка была напряженной. Власть постепенно от нее ускользала; сыновья Гуюка накануне курултая, где должны были избрать нового великого хана, потерпели неудачу в борьбе с сыном Тулуя Мункэ, которого поддерживал “юрт” Бату. Лонжюмо был встречен холодно, подарки короля Огул-Гаймыш сочла данью. В своем письме к Людовику IX она ничего не говорила о переходе в христианство и о союзе с Западом, но зато подчеркивала, что король должен признать себя вассалом государей из дома Чингисхана. Хронист Жуанвиль, участник последних крестовых походов Людовика IX, отмечал, что король был раздражен этим требованием 21.

Лонжюмо в апреле 1251 г. возвратился в Палестину и в Цезарее был принят Людовиком IX, который к этому времени успел потерпеть поражение в Египте и побывать в плену. Хотя седьмой крестовый поход завершился катастрофой, Людовик IX не потерял надежды на перемену обстоятельств. Готовясь к новому крестовому походу, он не оставлял мысли о возможном союзе с монголами. Король, однако, не желал направлять в Монголию официального посольства. В начале 1253 г. он решил снарядить скорее разведывательную, чем дипломатическую миссию, на этот раз в Золотую орду. До [22] Палестины дошли сведения о принятии христианства сыном Бату Сартаком, и Людовику IX казалось, что это обстоятельство сулит ему кое-какие выгоды.

Францисканский монах Вилем Рейсбрук, фламандец родом, более известный под именем Гийома Рубрука, был поставлен во главе этой миссии. Рубрук долгое время пробыл в Палестине, участвовал в седьмом крестовом походе и, видимо, основательно “офранцузился”. Выбор этот оказался на редкость удачным. Знаниями, умом, наблюдательностью Рубрук превосходил своих предшественников, не исключая Плано Карпини. В 1253 г. ему было 35—40 лет, он обладал железным здоровьем и необыкновенной выносливостью. Соблюдая строгие правила своего ордена, он всегда, даже в лютую монгольскую зиму, ходил босиком. Что очень важно, он умел внушить к себе уважение в любой среде. С величайшим достоинством, без тени раболепия он вел переговоры с такими опасными собеседниками, как Бату или Мункэ, легко завоевывая их доверие и расположение.

В миссии Рубрука было пять человек: сам Рубрук, францисканец Бартоломео из Кремоны, юный клирик Гийом Госсе, или Госсель, толмач по кличке Homo dei (человек божий) и мальчик Николай, купленный Рубруком в Константинополе. В письме Людовика IX Сартаку ни слова не говорилось о совместных действиях против мусульман. Король просил лишь разрешить Рубруку миссионерскую деятельность в стране Сартака. Рубруку предоставлялось, однако, право вести .переговоры на любые темы, по его собственному усмотрению.

Рубрук выехал из Акки в начале 1253 г., некоторое время пробыл в Константинополе, откуда в мае переправился в Солдаю (Судак). 1 июня он на повозках, запряженных быками, выехал из Солдаи и через три дня встретился в крымских степях с монголами. “Когда я вступил в их среду, — пишет Рубрук, — мне показалось, будто я попал в какой-то другой мир...” Два месяца Рубрук тащился на быках до лагеря Сартака, расположенного в трех дневных переходах от Волги. Здесь он встретил одного из эльджигидейских послов, посетивших в 1248—1249 гг. на Кипре Людовика IX (скорее всего это был Марк), а также французского рыцаря Балдуи-на Гено, женатого на кипчакской царевне и много лег прожившего в Золотой орде, Сартак переадресовал [23] письмо Людовика IX своему отцу Бату. Выяснилось, что христианином Сартак не был, и Рубрук совершенно правильно заметил, что этот правитель ценит христиан, так как те, проезжая через его область, делают ему подарки; но Сартак еще лучше относился бы к сарацинам (мусульманам), если бы бы давали ему больше, чем христиане.

Бату находился летом 1253 г. в своей временной ставке, расположенной за Волгой близ селения Увек, неподалеку от современного Саратова. Бату принял Рубрука довольно благосклонно, но просьбу Людовика IX дозволить его посланцам миссионерскую деятельность среди монголов не удовлетворил; вернее, Бату уклонился от ответа и направил Рубрука в Каракорум к новому великому хану Мункэ. С кочевой ставкой Бату Рубрук затем пять недель медленно шел вниз вдоль Волги, а затем, 15 сентября 1253 г., покинул обозы Бату и направился на восток. Он перешел реку Урал и через северное Приаралье и Прибалхашье проследовал к Джунгарским воротам и оттуда в Каракорум, куда прибыл 27 декабря 1253 г.

Рубрук попал в Каракорум спустя год-полтора после грандиозной расправы, предпринятой Мункэ над родичами Гуюка устроен был суд. Их обвинили в намерении извести Мункэ 22. 77 “заговорщиков” было казнено. Та же участь постигла Огул-Гаймыш и ее несторианских советников Кадака и Чинкая. По неписаным законам всех деспотий в немилость впали наместники и приближенные правителей и правительниц из дома Гуюка. Рубрук оказался в трудном положении, поскольку Мункэ объявил ему, что все переговоры, которые велись от лица Огул-Гаймыш, “женщины, более презренной, чем собака”, и от имени к тому времени уже умершего Эльджигидея, следует считать недействительными. Тем не менее Рубрук добился многого. Великий хан передал ему письмо Людовику IX, выдержанное в умеренных тонах. Мункэ просил короля направить к нему послов для дальнейших переговоров и намекал на возможность новых монгольских походов, которые затронут христианский мир, но только в том случае, [24] если европейские государи выступят против монголов. В начале 1254 г. в Каракоруме уже намечались планы вторжения в Месопотамию и войны с Египтом, и Мункэ давал, таким образом, понять, что эти операции не направлены против христианской Европы и Палестины.

В июле 1254 г. Рубрук выехал из Каракорума. Он возвратился в Палестину, следуя по маршруту Семиречье — северное Приаралье — Старый Сарай — Дербент — Ани — Сивас — Конья — Антиохия — Акка — Фамагуста. В Фамагусту, главную гавань Кипра, он прибыл 16 июня 1255 г. В это время Людовик IX был во Франции, куда он вернулся из многолетнего бесплодного сидения в “Святой земле”.

Отчет Рубрука Людовику IX (“Путешествие в восточные страны”) — исторический памятник величайшей ценности. Хотя Рубрук шел на восток по следам Плано Карпини и Лонжюмо, его описания Южной Руси, Кавказа, территории современного Казахстана, Джунгарии и Западной Монголии содержали географические и этнографические сведения, которые значительно расширили представления его современников о странах Восточной Европы и Средней Азии.

Поразительно, что, не владея восточными языками, странствуя в мире, который Рубрук сам же назвал чужим и диким, он разглядел главные особенности монгольского общественного уклада. Книга Рубрука — это курс анатомии монгольской империи, анатомии социальной и политической. Кровеносной и нервной системами этой колоссальной империи были ее сквозные торговые пути, и Рубрук четко прорисовал их. В записках Рубрука мы найдем сведения о “яме” (подворье) в ставке Бату, куда прибывают торговые люди с Запада. Он пишет о парижанине Буше, золотых дел мастере, вольготно живущем в Каракоруме, он упоминает об армянах, венграх, греках, ведущих прибыльные дела во владениях великого хана. Богатство и разнообразие информации сочетается у Рубрука с ясным и удивительно
емким языком. Недаром, так же как и труд Плано Карпини, “Путешествие” Рубрука стало в XIII—XIV вв. одной из самых популярных книг 23. [25]

Соглашение Хетум Мункэ и рождение монгольской державы Хулагидов. Дипломаты Киликийской Армении в 50-х годах XIII в. вновь добились выдающихся успехов, опередив Западную Европу на пути эффективных переговоров с монголами. “В году 702 {1253] , — пишет коннетабль Смбат, — армянский царь Хетум переоделся погонщиком и с небольшим числом людей оставил свою страну Киликию и отправился на Восток к народам стрелков, к Мангу-хану [Мункэ] ” 24. 13 сентября 1254 г. царь Хетум I въехал в Каракорум. Ход переговоров Хетума I с Мункэ обстоятельно изложен в трактате “Вертоград историй стран Востока” великого армянского историка, тезки и родственника царя-путешественника.

Хетум-историк писал этот трактат в Пуатье в 1307 г., писал на великолепном старофранцузском языке, страстно мечтая об изгнании мусульман из “Святой земли” 25 .Эти грезы придали определенную окраску его историческим реминисценциям. По словам Хетума-историка, Хетум I передал Мункэ петицию из семи пунктов: он просил Мункэ перейти в христианскую веру, отнять у сарацин Святую землю и возвратить ее христианам, выгнать из Багдада халифа, вернуть армянскому царству все земли, отобранные у него сарацинами. Хетум мог обратиться к великому хану с такими просьбами, но крайне сомнительно, чтобы Мункэ согласился их удовлетворить, как утверждает это историк.

Более того, он вставляет в уста Мункэ такие слова: “Если мы беспрепятственно могли бы отправиться [в поход на „Святую землю"], то из уважения, которое мы питаем к Иисусу Христу, мы отправились бы лично, но так как мы очень заняты в этих местах, мы поручим нашему брату Хаолону [Хулагу] осуществить это намерение, как подобает. Он осадит город Иерусалим... и возвратит его в руки христиан... желаем, чтобы [Хулагу] уничтожил халифа как нашего злейшего врага” 26 [26]

Хетуму-историку отлично были известны события 1258—1260 гг., он знал, что Хулагу действительно взял Багдад и уничтожил халифа и что мусульманская часть Сирии и Палестины едва не досталась монголам. И он не избежал соблазна: события 1258 г. вместил в 1254-й. Надо полагать, что идея багдадского похода возникла у Мункэ независимо от пожеланий и просьб армянского царя. Не было у Мункэ также никаких оснований для щедрых и к тому же совершенно не совместимых с монгольской дипломатической практикой посулов армяно-сирийско-палестинским христианам.

Несомненно, впрочем, что Хетум I получил гарантии неприкосновенности своей территории и что ему были обещаны определенные прирезки в случае грядущих монгольских побед 27. В неизбежности монгольского похода на юго-запад царь, выезжая в ноябре 1254 г. из Каракорума, мог не сомневаться. Подготовка к нему шла полным ходом.

Хотя Иран, Закавказье и восточные районы Малой Азии были завоеваны монголами в 20—30-х годах XIII в., эти страны при Угедее, Гуюке и в начале царствования Мункэ были привесками к империи, ее далекой периферией. Сыновья Тулуя, дорвавшись в 1251 г. до власти, стремились выкроить себе уделы. Иранско-закавказские области решено было передать в качестве автономного улуса Хулагу, третьему сыну Тулуя и младшему брату Мункэ. По существу речь шла о вторичном завоевании этих многострадальных земель и об утверждении в их пределах жестокой системы эксплуатации местного населения, которое до той поры монгольские наместники разоряли и грабили лишь от случая к случаю. Хулагу намерен был погасить в Иране и Закавказье все очаги сопротивления, покончить с независимостью исмаилитов, владевших могучими крепостями [27] в Мазандране, и прибрать к рукам южноиранские территории, почти не освоенные монголами 28.

Хулагу стремился прибрать к рукам всю Переднюю Азию, так как западные, концевые участки сквозных торговых путей проходили через Месопотамию и Сирию. Месопотамия же была целиком во владении мусульманских государей, Сирия — в значительной своей части, причем мелкие феодальные государства этой области в той или иной степени зависели от могущественного египетского султаната.

План этой широчайшей экспансии Хулагу в обычном для монгольских завоевателей стремительном темпе принялся осуществлять в 1256 г. Собрав в районе Самарканда огромное войско, Хулагу 2 января перешел Аму-Дарью и обрушился на мазандранских исмаилитов. Главные их крепости Аламут и Меймундиз были взяты после довольно долгой осады; наведя страх на весь Иран (где довольно строптивые мусульманские властители Фарса и других иранских земель изъявили Хулагу полную покорность), монголы в 1257 г. начали подготовку к походу на Багдад. В ноябре две монгольские армии под командой Хулагу и лучшего его полководца несторианина Китбуги вторглись в Ирак. Халиф аль-Мустасим сдался на милость победителей. Халифа сперва заставили указать места, где он укрыл свои сокровища, а затем Хулагу велел посадить его в мешок и бросить под копыта своей конницы. 13 февраля 1258 г. монголы вошли в Багдад. “Среда 7-го числа месяца сафара была началом поголовного грабежа и убийств. Войска вошли в город и предавали огню сырое и сухое” 29. Вырезано было около 90 тысяч жителей. По ходатайству старшей жены Хулагу, несторианки Докуз-хатун, христианам сохранили жизнь и имущество 30. Хулагу вынужден был мобилизовать весь верблюжий транспорт в своих владениях для вывоза багдадской добычи.

Взяв Багдад, Хулагу пошел в Иран и Азербайджан, а оттуда в сентябре 1259 г. двинулся в Сирию. [28]

Одновременно с ним на Алеппо и Дамаск (владения мусульманского эмира ан-Насира Юсуфа) выступили войска Хетума I и его зятя Боэмунда VI, князя Антиохийского. В начале 1260 г. союзники взяли Алеппо и Дамаск, а затем монголы прошли всю Сирию и Иорданию и, захватив Газу, оказались у ворот Египта. Судьба Египта висела на волоске, но внезапно Хулагу со своим войском ушел в Иран, оставив у Газы небольшой отряд под командой Кигбуги, Хулагу помчался к северным границам своего улуса, получив сообщение о смерти Мункэ и распре между претендентами на титул великого хана — Хубилаем и Аригбугой, его родными братьями. Между тем в Египте готовились к большой войне с монголами. В июле 1260 г. египетские войска во главе с блестящим полководцем мамлюком Рукн ад-дин Бейбарсом (спустя несколько месяцев он сверг мамлюкского же султана Котуза и вплоть до 1277 г. правил Египтом) вошли в Палестину, взяли Газу и погнали Китбугу на север. 3 сентября 1260 г. Бейбарс разгромил монголов под Айн-Джалутом на рубежах Галилеи и Сирии; Китбуга был взят в плен и казнен, остатки монгольского войска, изгнанные из Дамаска и Алеппо, ушли за Евфрат.

В итоге в 1260 г. держава Хулагу, сохранив Ирак, утратила свои владения в Сирии. Положение же сирийских и палестинских франков резко ухудшилось. Их соседями на востоке теперь уже были не слабосильные малики, эмиры и атабеги Дамаска, Алеппо, Хомса и других мелких мусульманских государств, а египтяне, султаном которых стал неутомимый воитель Бейбарс.

Последние форпосты крестоносцев в Сирии и Палестине были теперь обречены на гибель. Но с созданием нового монгольского улуса на Ближнем Востоке четко наметилась и новая система всесторонних связей между европейским Средиземноморьем и Юго-Западной и Южной Азией. 60-е годы XIII в. были тем временем, когда на рубежах Европы и Азии произошли важные события, оказавшие большое влияние на формирование этой системы. [29]

Итальянские торговые республики и католические миссии

Генуя и Венеция. До сих пор, говоря о первых контактах .между Западной Европой и монгольским миром, мы касались главным образом истории дипломатических переговоров, которые в 40—50-х годах XIII в. вели не слишком уступчивые договаривающиеся стороны. Но уж тот факт, что в эти годы Запад постоянно направлял на монгольский Восток свои посольства, свидетельствует о крайней заинтересованности Европы в установлении связей с монголами. Разумеется, определенную роль играли и соображения о союзе с монголами в борьбе за Сирию и Палестину, но этот “крестоносный” аспект был отнюдь не самым главным. В сущности, к середине XIII в. крестовые походы стали уже анахронизмом. Палестинские плацдармы, которые приходилось удерживать весьма дорогой ценой, не давали осязаемых выгод ни итальянским торговым городам, ни крупным западноевропейским державам. Значение первых четырех крестовых походов как раз в том и заключалось, что благодаря им были разведаны и освоены пути “а Восток не только через “Святую землю”, но и в обход ее. Не случайно четвертый крестовый поход завершился в 1204 г. захватом Константинополя, основного перекрестка морских и сухопутных дорог, идущих из Средиземного в Черное море и из Юго-Восточной Европы в страны Ближнего и Среднего Востока. Латинская империя, созданная на Босфоре в 1204 г., сразу же стала вотчиной венецианцев, побудивших крестоносцев к штурму Константинополя.

Итальянские города-государства — Венеция, Генуя, Пиза, Флоренция, Милан, Сиена, Лукка — в XII—XIII вв. развивались и набирали силу с быстротой, совершенно необычной для неторопливого средневековья. Они пожали первые плоды крестовых походов. Расширение европейского рынка, рост торговли с Востоком, грабительские набеги на богатейшие области Сирии, Палестины, Малой Азии, Балканского полуострова — все это способствовало расцвету итальянских городов, расположенных на скрещениях главных путей Средиземноморья. В XIII в. они стали крупными центрами ремесленного производства. Флорентийские сукна, шелковые ткани [30] Лукки, бархат генуэзской выделки, изделия миланских оружейников, венецианское стекло приобрели известность не только в Италии, но и далеко за ее пределами. Работая преимущественно на привозном сырье (английская и испанская шерсть, краски для восточных тканей, металлы, извлекаемые из чешских, саксонских, шведских, английских и австрийских руд), флорентийцы, ломбардцы, генуэзцы, венецианцы расширяли сферу своей деловой активности. Во Франции, Англии, Арагоне, Кастилии, Португалии, Германии влияние итальянских купцов и банкиров постоянно возрастало. В Генуе и Венеции главным источником богатства и мощи была транзитная торговля между Западной Европой и Востоком 31. При этом и Генуя и Венеция обладали внутренним устройством, отлично приспособленным для ведения торговых операций огромного размаха. Вся власть в этих коммерческих республиках принадлежала купеческому патрициату — аристократии чистогана, и этим олигархам доставалась львиная доля доходов от заморской торговли. В Генуе в XIII—XIV вв. у кормила правления стояли торговые дома Дориа, Фьески, Спинола, Палла-вичини, Ломеллино, Негро. В их цепких руках находились органы городского управления, флот, верфи, таможни; они были распорядителями генуэзского банка “Каза ди Сан-Джорджо”, консулами в заморских колониях, послами при европейских дворах, они командовали боевыми флотилиями и караванами торговых судов. Генуэзец Синибальдо Фьески под именем Иннокентия IV одиннадцать лет правил христианской Европой на благо своему родному городу; Оттобоно Фьески стал папой Адрианом V. Генуэзский патрициат поставлял папской курии кардиналов, архиепископов, епископов, магистров и приоров духовных орденов, отпрыски генуэзских знатных фамилий занимали видные посты в папской камере, финансовом департаменте наместников святого Петра 32.

Такая же картина была в Венеции, где патрицианские дома Дандоло, Морозини, Мочениго, Контарини, [31] Зено, Соранцо распоряжались в Большом и Малом Советах республики, посылали флотилии в заморские земли, управляли венецианскими колониями и опорными базами и наряду со своими соперниками-генуэзцами поставляли Риму церковных деятелей, тесно связанных с олигархией города святого Марка.

В Генуе и Венеции в XII—XIII вв. возникли новые, великолепно приспособленные к .практике международной торговли формы организации коммерческих предприятий. Это были своего рода акционерные компании, в которых на определенных условиях участвовали лица, финансирующие торговую экспедицию, и непосредственные ее участники. Stans — “остающийся” компаньон — вносил две трети капитала, tractator — “деятель”, уходящий в плавание, вкладывал в .предприятие треть капитала, но получал несколько большую долю при дележе выручки. Такие компании (в Генуе они назывались коммендой, в Венеции — коллеганцей) порой насчитывали десятки участников, причем свои паи могли продавать, как это делают в наши дни держатели акций. Банки — “Каза ди Сан-Джорджо” в Генуе и “Монте” в Венеции — под соответствующие проценты давали этим компаниям ссуды 33.

Наряду с итальянскими торговыми городами в экспансии на Восток активное участие приняли [32] францисканский и доминиканский ордена, действия которых направляла всесильная католическая церковь.

Миссии францисканского и доминиканского орденов на Востоке. Юлиан, Плано Карпини, Бенедикт из Польши, Лонжюмо, Сен Кантен, Асцелин, Рубрук... О них не раз упоминалось в предыдущем разделе, причем всегда к именам этих деятелей добавлялась ссылка на их принадлежность либо к францисканскому, либо к доминиканскому ордену. Уже одно это обстоятельство наводит на мысль, что у того и у другого ордена с восточными землями связывались определенные интересы и что оба они располагали отличной агентурой, к услугам которой охотно прибегали лапы и короли. Но во времена Плано Карпини и Рубрука миссионерская и прочая деятельность обоих орденов на Востоке только-только начала разворачиваться; своего зенита она достигла 50—70 лет спустя.

Все же именно эти ордена взяли на себя все функции, связанные с разведкой, дипломатическими переговорами и распространением “истинной веры” в странах Востока. “Старые” ордена никакой роли в подготовке католической экспансии в эти страны не играли. Даже тамплиеры и иоанниты, которые имели огромный опыт общения с сарацинами и схизматиками, не принимали участия в большой игре, первые партии которой разыграны были Плано Карпини и Лонжюмо в Каракоруме и в закавказской ставке Байджу-нойона.

Объясняется это “прежде всего тем, что францисканский и доминиканский ордена были созданы римской церковью применительно к тем новым задачам, которые возникли перед ней в начале бурного и тревожного XIII века. И быстро растущие города и деревня, которая все больше и больше втягивалась в процесс товарно-денежных отношений, стали ареной острых социальных конфликтов. Их следствием были великие народные движения, и протест против засилья духовных и светских феодалов отливался в форму ересей.

В то же время церковь—этот крупнейший феодал и крепостник в Европе — в начале XIII в. при лапах Иннокентии III (I198—1216), Гонории III (1216—1227) и Григории IX (1227—1241) прилагала все силы для дальнейшего расширения сферы своего влияния и господства. С этой целью Рим должен был вести борьбу со [33] светскими государями, которым никаких выгод усиление папской власти не сулило, и одновременно с наибольшей эффективностью приводить в действие колоссальный церковный аппарат, который надо было постоянно контролировать и наставлять.

Францисканский и доминиканский ордена, полностью подчиненные папе и приспособленные для активной борьбы с ересями и выполнения любых заданий папской курии, созданы были в то время, когда Рим испытывал необходимость в конгрегациях такого рода.

Доминиканский орден с самого начала целиком отвечал нуждам курии. Его основатель, фанатичный и жестокий кастильский клирик Доминик де Гусман (1170—1221), обладал качествами незаурядного организатора. В 1218 г., через два года после учреждения ордена, он стал главным духовным цензором курии и на этом посту проявил себя как догматик и враг всякого вольномыслия: в 1220 г. был принят разработанный им суровый орденский устав. Ради главной цели — искоренения ересей и распространения “истинной веры” — члены нового ордена обязаны были отрешиться от всех мирских благ и личной собственности.

Иначе обстояло дело с францисканским орденом. Его создатель Франциск Ассизский (1182—1226) был человеком необыкновенного обаяния. Пламенный мечтатель, наделенный отзывчивой и чистой душой, он искренне верил, что язвы земного мира исцелятся, если все будут свято соблюдать евангельские заветы. В Ассизи, своем родном селении, затерянном в Абруццких горах, он долгие годы проповедовал отречение от мирских соблазнов, призывая своих земляков к миру, дружбе и братству. Сын богатого торговца сукном, он жил в совершеннейшей нищете; бедность была для Франциска символом евангельской свободы. Целенаправленный аскетизм Доминика, его отказ от земных благ ради полного подчинения сугубо земной церкви, был совершенно чужд Франциску. Его община была вольным содружеством искателей высшей правды.

Идеи, воодушевлявшие Франциска, для церкви были опаснее чумы, ведь его понятие бедности выходило за евангельские рамки. Оно было прямым отрицанием богатства, прежде всего богатства церкви, сатанинского Детища, созданного на погибель людского рода. [34]

В проповедях Франциска эти мотивы совершенно отсутствовали. Путь к опасению он видел в самосовершенстве и самоочищении и добровольном отказе от имущества и денег, искренне полагая, что волки, коли до них донесется его боговдохновенное слово, станут кроткими агнцами и откажутся от своих богатств.

Папа Иннокентий III был волком не простым, а матерым. Абсолютное господство церкви, всевластной, вооруженной до зубов, беспощадной ко всем, .кто оспаривает ее право распоряжаться судьбами народов и царств, — таково было кредо этого политика, наделенного железной волей и гибким умом. Ему нельзя отказать в даре циничной прозорливости. Проповедь евангельской бедности в сочетании с евангельским же смирением могла принести Риму не меньшую пользу, чем кровавые походы против аквитанских и ломбардских еретиков. Конечно, при том условии если удалось бы помыслы учеников Франциска направить на цели, выгодные апостолическому престолу.

Иннокентий III разрешил Франциску повсеместно проповедовать и вербовать в свою общину новых членов. Но братство, созданное Франциском, было поручено неусыпному наблюдению кардинала Уголино Сеньи, будущего папы Григория IX и будущего основателя инквизиции. В результате спустя семь лет после смерти Иннокентия III, в 1223 г., маленькая ассизская община прекратилась в орден “меньших братьев” (fratres minores), но жесткий устав этого новорожденного ордена ничего общего не имел с ассизскими заветами Франциска. Братство стало конгрегацией нищенствующих монахов, со строжайшей иерархией и стальной дисциплиной. Устав 1223 г. начинался с категорического требования хранить нерушимую верность папе и во всем ему повиноваться. Кардинал Уголино и наиболее трезвые сподвижники Франциска постепенно оттеснили на второй план основателя ордена. Франциск, надорванный бесплодной борьбой с блюстителями новых орденских порядков, умер в 1226 г. Его сразу же канонизировали, а Григорий IX и орденская верхушка создали культ святого Франциска. Беззастенчиво спекулируя на имени ассизского праведника, они окончательно приспособили орден “меньших братьев” к совсем не святым целям. Правда, кое-какие семена, посеянные Франциском и [35] затоптанные покровителями ордена, при преемниках Григория IX дали всходы. Во второй половине XIII в. францисканский орден нередко потрясали смуты. В лоне ордена зародилось течение спиритуалов — мужей духа,— придававших заветам Франциска яркую социальную окраску. Спиритуалам суждено было сыграть значительную роль в миссионерской деятельности на Востоке, куда они, однако, далеко не всегда попадали по своему желанию.

В итоге доминиканский и францисканский ордена приняли на себя обязанности охранителей римской церкви. Доминиканцам папская курия вверила инквизицию и на оба ордена возложила гласный и негласный надзор за мирянами и клириками. Что особенно существенно, оба ордена получили монопольное право на распространение христианской веры in partibus infldelium (в стане неверных). Тем самым они взяли на себя роль организаторов католического проникновения во все нехристианские страны. Именно эта сторона деятельности францисканского и доминиканского орденов представляет для нас наибольший интерес.

Организационные принципы, положенные в основу миссионерской деятельности, были разработаны в годы понтификата Григория IX и развиты при его ближайших преемниках — Иннокентии IV (1243—1254) и Александре IV (1254—1261). Орденским миссионерам предоставлены были значительные привилегии и льготы. Они подчинялись только генералам и приорам францисканского и доминиканского орденов и папе. Архиепископы, епископы и прочие клирики не могли вмешиваться в дела миссионеров этих орденов и давать им указания и поручения; вместе с тем им предписывалось оказывать всемерное содействие миссионерам 34.

Важнейшим миссионерским плацдармом были Сирия и Палестина. “Святая земля” стала одной из первых неитальянских провинций францисканского ордена. Эта провинция учреждена была в 1217 г., когда сам орден находился еще в зачаточном состоянии. В Акке, Триполи, Антиохии, Тире, в орденских монастырях, готовились кадры миссионеров. Будущих миссионеров учили восточным языкам, кроме того, они получали [36] основательные сведения о разных религиях и культах Востока. На мусульманских землях Сирии и Палестины миссионеры проходили прекрасную практику. Ради главной цели им разрешалось в нехристианских странах отпускать бороду, ходить в сарацинских одеждах, держать при себе деньги на личные нужды, применять оружие против сарацин и ездить верхом 35. Из Акки и Антиохии десятки миссионеров уходили в Мосул, Багдад, города и селения Иконийского султаната, Великой Армении и Грузии 36.

Доминиканцы и францисканцы исполняли обязанности послов христианских государей и пап к различным восточным властителям. В этом качестве они появлялись в Сарае и Каракоруме, при дворах египетских султанов, багдадских халифов и эмиров мусульманской Сирии 37.

Каковы были цели миссионерской деятельности? Наипервейшая цель заключалась в приобщении к римской церкви народов и стран некатолического мира. И, разумеется, не ради спасения душ сарацинов, язычников и схизматиков. Папская курия в полном соответствии с теократическими идеями Григория VII и Иннокентия III стремилась утвердить свое господство не только в Западной Европе, но и в пределах всего земного мира. [37]

Посылая на Восток францисканские и доминиканские миссии, папы руководствовались реальными политическими расчетами. Григория IX и Александра IV интересовали не подданные восточных государей, а сами эти государи. Обращение их в “истинную” веру открывало перед Римом заманчивые перспективы. Восточный государь, приобщенный к римской вере, становился вассалом Рима со всеми или почти всеми вытекающими отсюда последствиями. Приумножалась паства, стригомая по испытанной европейской методе, провинции восточных царств становились диоцезами римской церкви, различные вопросы внешней и внутренней политики новообращенный государь приучался решать в соответствии с рекомендациями римских легатов. Правда, нигде, кроме, быть может, Киликийской Армении, папству не удалось реализовать эту программу в полном объеме, но просчеты и неудачи не обескураживали ни наместников святого Петра, ни их орденских агентов.

Помимо этой программы-максимум миссии осуществляли различные планы меньшей значимости. На примере Плано Карпини, Лонжюмо и Рубрука мы видели, какого рода частные задания приходилось выполнять францисканским и доминиканским миссионерам в странах Востока. Информация, собранная этими миссионерами, представляла немалый интерес для папской курии, но она была поистине даром божьим для генуэзских и венецианских торговых людей. Сведения Плано Карпини и Рубрука явились для них ценнейшими путеводными указаниями. Организаторы торговой экспансии получили ясное представление о главных транзитных магистралях восточного мира.

Грубые и тонкие специи. Транзитная торговля приобрела в XIII в. огромные масштабы. Нас, разумеется, в первую очередь интересует восточная ее сфера, географические рамки которой непрерывно расширялись в XIII в. Начальный период европейской торговой экспансии, относящейся к годам первых крестовых походов, вызвал существенные сдвиги в хозяйственной жизни Запада. Устойчивый спрос получили заморские товары, о которых европейцы IX и X вв. имели лишь смутные представления. Во времена Гуго Капета и Генриха Птицелова подданные этих государей не знали белья, сахар считали изысканным лакомством, [38] пряности — перец, гвоздику, корицу, имбирь — ценили на вес золота. В ХII и тем более в XIII в. рыцари и буржуа начали уже носить нижнее белье и обильно приправляли восточными пряностями свои традиционные яства. Список объектов транзитной торговли, составленный в 30-х годах XIV в. прославленным флорентийским товароведом Бальдуччи Пеголотти, насчитывает 288 разновидностей одних только “специй”, т. е. товаров, которые на коммерческом языке XIX и начала XX в. назывались “колониальными” 38.

Один лишь перечень “грубых” и “тонких” специй показывает, что далеко не все они имели ближневосточное происхождение, хотя в первой половине XIII в. даже опытные генуэзские и венецианские негоцианты имели довольно неопределенные представления о родине мускатных орехов или гвоздики. Константинополь, Айяс, Триполи, Акка, Фамагуста и Александрия были гаванями, лежавшими на крайнем восточном рубеже сферы торговой экспансии Венеции, Генуи и других городов западного Средиземноморья. Древние азиатские морские и караванные пути вели из Китая, Средней Азии, Малайского архипелага, Индии и Ирана к этим торговым центрам. Эта азиатская система торговых магистралей не сливалась с системой средиземноморских путей и находилась за пределами той зоны, на которую распространялось влияние итальянских или каталонских центров транзитной торговли. Гавани Киликийской Армении, Сирии, Палестины, Кипра и Египта в первых десятилетиях XIII в. играли, таким образом, роль перевалочных баз; на рынках Айяса или Александрии венецианцы и генуэзцы покупали товары у армянских, иранских и египетских купцов, непосредственно связанных с торговыми людьми в странах, расположенных к [39] северу от Черного моря и к востоку от Анатолии, Киликийской Армении, франкских анклавов в Сирии и Палестине и Красного моря. Между тем как раз во второй четверти XIII в. в широчайших пределах монгольского мира на старой канве внутриазиатских торговых дорог была создана система разветвленных и относительно безопасных сквозных путей. Это были пути, по которым Плано Карпини и Рубрук прошли в Поволжье, Среднюю Азию и Монголию и на которых они встретили первых представителей западного торгового мира.

Такими купцами-пионерами были венецианские купцы Николо и Маффео Поло, отец и дядя Марко Поло, которые то ли в 1255, то ли в 1260 г. решили из Константинополя “идти в Великое море за наживой да за прибылью”. Они пересекли не только Черное (Великое) море, но почти всю Азию и добрались до великого хана Хубилая.

Установление прямых связей с монголами сулило западноевропейским, в первую голову генуэзским и венецианским, купцам колоссальную наживу и безграничное расширение сферы торговой деятельности. При этом пути, идущие в Монголию и Китай через Крым и Поволжье и в Индию и Юго-Восточную Азию через Великую Армению и Иран, позволили бы добраться до рынков Среднего и Дальнего Востока в обход Египта. Египет не пропускал через свою территорию франкских купцов, и в Александрии они вынуждены были платить султанской таможне большие пошлины, не говоря уж о том, что местные торговцы сбывали франкам аравийские, индийские, цейлонские и иные “тонкие специи” по непомерно высоким ценам.

В первой половине XIII в. венецианцы, генуэзцы, пизанцы, каталонцы, марсельцы основательно укрепили свои позиции на островах Эгейского моря, на Кипре и в Киликийской Армении. Особенно активно действовали венецианцы, которые угнездились на Крите, Эвбее, Кик-ладских островах и на берегах Мраморного моря. Однако контакты торговых людей Запада с монгольским Востоком в эту эпоху ограничивались лишь предварительными рекогносцировками.

Второе рождение Византии и генуэзская экспансия в Черном море, В начале 60-х годов XIII в. политическая обстановка резко изменилась в результате ряда [40] взаимосвязанных событий: во-первых, к 1261 г. была восстановлена Византийская империя, и генуэзцы, которые содействовали перевороту в Константинополе, сразу же вторглись в черноморский бассейн. Во-вторых, произошло окончательное обособление улусов монгольской империи, и в 1261 —1262 гг. Золотая орда и новорожденная держава иль-хана Хулагу вступили между собой в борьбу, чреватую реальными выгодами для европейского Запада.

Особенно большое значение имел константинопольский переворот 1261 г. Латинская империя, созданная на Балканском полуострове и в западной части Малой Азии крестоносцами и их венецианскими вдохновителями, была заведомо обречена на гибель. Греческое население этого раздираемого смутами государства питало ненависть к латинским захватчикам. Вскоре после злосчастного четвертого крестового похода на малоазиатских берегах Мраморного и Эгейского морей образовалась Никейская империя, управлявшаяся греческими властителями.

Никейский император Иоанн III Ватаци (1222— 1254) очистил от “латинских” рыцарей свои малоазиатские владения, перешел Дарданеллы и утвердился во Фракии, у ворот Константинополя. Ближайший преемник Иоанна III — Михаил Палеолог — в начале 1261 г. при активной поддержке местного населения овладел Константинополем. Союзниками Михаила Палеолога были генуэзцы, которые не чаяли, как вытеснить из Константинополя своих соперников-венецианцев. Хотя никакой сколько-нибудь действенной помощи генуэзцы Па-леологу не оказади, они, используя крайне бедственное положение разоренной и нищей новой византийской державы, навязали ей кабальный договор. Заключен он был в городе Нимфее в марте 1261 г.

Генуэзцы получили право беспошлинной торговли на суше и на море, им предоставлены были особые кварталы в Смирне (Измире), Салониках и Константинополе и особые отводы на Хиосе и Лесбосе. Все проходы в Черное ,море объявлялись закрытыми для любых (кроме пизанских) негенуззеких и невизантийских судов; в своих колониях генуэзцы должны были пользоваться неограниченными правами и подчиняться только генуэзским консулам. [41]

Пера, предместье византийской столицы, расположенное на северном берегу бухты Золотой Рог, стала главной опорной базой Генуи на Ближнем Востоке. По существу Михаил Палеолог вручил генуэзцам ключи от своей империи. О последствиях Нимфейского договора ясное представление дает румынский историк г. Братиану: “Вскоре после заключения Нимфейского договора и окончательного соглашения с Михаилом Палеологом обширные области Леванта вошли в сферу торговых интересов генуэзцев. Каждая область имела определенный центр, откуда активная энергия генуэзских купцов излучалась в строго определенных направлениях. Это наложило неизгладимую печать на административное деление генуэзской колониальной империи. Генуэзский флаг столь неуклонно следовал за генуэзскими товарами, что можно почти безошибочно наметить на карте провинции этой торговой империи и ее центры” 39.

Генуэзский флаг сразу же после переворота 1261 г. устремился на север. “Генуэзцы, — писал византийский (Хронист XIV в. Никифор Григора, — прежде всего присвоили Евксинский Понт”. Их агенты в 1266 г. проникли в Крым, которым владела Золотая орда, и по договору с одним местным вождем приобрели земельный отвод на Восточном берегу. Вскоре здесь возникла важнейшая заморская колония генуэзцев — Кафа (современная Феодосия).

В 1274 г. генуэзцы обосновались в Солдае (Судаке), оттеснив венецианцев, осевших в этой гавани за четыре года до Нимфейского мира. В первые десятилетия XIV в. генуэзский флаг уже развевался над несколькими десятками черноморских колоний и над главной гаванью Азовского моря Таной (Азовом). На восточном берегу Черного моря и в Приазовье в XIV—XV вв. насчитывалось 39 генуэзских колоний; самая южная была в Севастополисе (Сухуми) 40. По крайней мере четыре десятка колоний было в конце XIV в. в Крыму, в том числе такие значительные поселения, как Чембало (Балаклава), Горзавиум (Гурзуф), Луста (Алушта). У Солдаи образовался сгусток из 18 мелких [42] колоний 41. В 1290 г. генуэзцы устроились на берегах Днестровского лимана в Мауро-Кастро (Белгороде Днестровском), и примерно в это же время появилась их колония ,в низовьях Днепра (Илече, современные Олешки).

Через генуэзцев, и только генуэзцев, с последней четверти XIII в. шел в Византию и в Италию хлеб из южнорусских степей и с Кубани. Кафа стала центром позорнейшего промысла — работорговли. Через генуэзцев Золотая орда сбывала партии живого товара — пленников, взятых при набегах на русские, польские, литовские и кавказские земли 42.

Главное же преимущество, добытое генуэзцами в результате “присвоения Евксинского Понта”, состояло в том, что они смогли обосноваться на исходных участках торгового пути, шедшего из Кафы в Поволжье, Хорезм, Семиречье, Монголию и Китай.

Переворот 1261 г. открыл генуэзцам и другой транзитный путь. Он связывал Смирну и Константинополь через Анатолию и Великую Армению со столицей иль-ханов Тебризом. Следствием Нимфейского договора был также рост активности генуэзцев в Архипелаге, Киликийской Армении на Кипре.

Вместе с тем переворот 1261 г. чрезвычайно обострил и без того весьма напряженные генуэзско-венецианские отношения 43. Последняя треть XIII в. и XIV—XV вв. — [43] эпоха непрерывных тяжелых войн между Генуей и Венецией, осложнивших политическую обстановку в Средиземноморье. Войны эти в немалой степени способствовали успеху завоеваний в Юго-Восточной Европе турок-османов, нарушивших в XV в. всю систему транзитных торговых связей между Западом и Востоком.

Конфликт между монголами Ирана и Золотой ордой. Не слишком крепко спаянный конгломерат монгольских улусов после смерти великого хана Мункэ начинает быстро распадаться. Новый великий хан Хубилай, не признанный многими своими сородичами, в частности родным братом Аригбугой, обладал реальной властью только в своих владениях, правда весьма немалых. Междоусобные войны со смертью Мункэ разразились и на востоке и на западе монгольской империи. В 1261 — 1262 гг. хан Золотой орды Берке, брат Бату, выступил против своего кузена иль-хана Хулагу. Граница между обоими улусами проходила по южному склону Кавказского хребта. Хулагу владел Закавказьем, в частности Азербайджаном, краем с богатейшими пастбищами, куда на зимовки и летовки отправлялась вся кочевая знать государства иль-ханов. Берке стремился захватить эти великолепные пастбищные угодья, но еще в большей степени он желал прибрать к рукам азербайджанский участок важной транзитной дороги, которая вела из Поволжья в Иран, Сирию и Ирак 44. В поисках сильных союзников Берке обратил свои взоры к Египту. Одновременно и султан Бейбарс проявил большой интерес к Золотой орде. В хронике секретаря Бейбарса Ибн Абд аз-Захыра отмечается, что [44] “в 660 г. [1261/62 г.] он [султан] написал к Берке, великому царю татарскому, письмо... подстрекая его против Халавуна [Хулагу] ” 45. Берке предлагал султану сообща напасть на Хулагу и выгнать и уничтожить его. Следует отметить, что Берке незадолго до этого перешел в ислам и в качестве правоверного мусульманина призывал Бейбарса на расправу с язычником Хулагу. Посольство Берке с ответными дарами Бейбарса и его письмом с призывом начать войну против Хулагу отбыло из Египта в июле или августе 1263 г. 46.

К этому времени в Азербайджане уже десять месяцев шли военные действия. Велись они с переменным успехом. В 1265—1266 гг. сын Хулагу Абага (1265— 1282) отгородился от Золотой орды сооружением, которое на современном языке можно назвать “линией Абаги”. Это был вал, который тянулся по левую сторону Куры почти через всю Ширванскую степь 47.

Отнюдь не завершенный к моменту создания “линии Абаги” конфликт между государством иль-ханов и Золотой ордой оказался весьма благоприятным для Западной Европы, в первую очередь для генуэзских купцов. Во-первых, двойная угроза со стороны Золотой орды и Египта поставила перед иль-ханами в порядок дня вопрос о действенном военном союзе с франками. Во-вторых, разрыв торговых сношений с Золотой ордой оказался чрезвычайно выгодным генуэзцам. Прежний путь транзитной торговля, связывавший Иран с Восточной Европой и Черноморьем, путь, которым еще недавно пользовался, возвращаясь из Монголии, в Палестину, Рубрук после закрытия Железных ворот — горного прохода у Дербента, сменили иные направления. Это были пути, идущие от Тебриза через Иранский Азербайджан и Великую Армению к Босфору, Эгейскому морю и [45] заливу Искандерон, глубоко вдающемуся в земли Киликийской Армении. Именно эти пути являли наибольшие выгоды для генуэзцев.

Ось Генуя — Рим — Тебриз

Трудное начало. События 1260—1263 гг. — поход Хулагу в Сирию, переворот в Константинополе 1261 г. и конфликт между монгольским Ираном и Золотой ордой — открыли благоприятные возможности для укрепления различного рода связей между Западной Европой и державой иль-ханов, форпостом монгольского мира. До недавнего времени считалось, что генеральный штаб западной дипломатии — папская курия — уже в 1260 г. завязала активные переговоры с иль-ханом Хулагу и использовала, таким образом, выгодную ситуацию, которая создалась на Ближнем Востоке во время Монгольского вторжения в Сирию. В 1949 г. французский историк Жан Ришар доказал, что начало этих переговоров относится не к 1260 г., а к 1263 или даже скорее к 1264 г. 48. Ришар подверг детальному анализу ряд дипломатических документов ватиканского архива и установил, что информация, поступавшая в Рим из Палестины в годы вторжения Хулагу в Ирак и Сирию, носила резко антимонгольский характер, а поэтому папа Александр IV (1254—1261) даже призывал к крестовому исходу против монголов. Только после разгрома Китбуги египтянами папский легат в “Святой земле” Томмазо Аньи ди Лентино послал нескольких доминиканцев К Хулагу с разведывательными целями (глава этой миссии монах Давид впоследствии перешел, видимо по заданию Рима, на монгольскую службу и ездил в Европу в качестве посла иль-хана Абаги).

Хулагу прекрасно принял миссию Аньи ди Лентино И, вероятно в 1261 г., направил в Рим посольство, которое по пути захватил в плен сицилийский король Манфред Гогенштауфен, главный враг папы. Лишь одному из посланцев Хулагу, писцу Иоанну-венгерцу, удалось Добраться до папы Урбана IV (1261 — 1264) в 1263 или [46] 1264 г. “Посольство Хулагу, — заключает Ришар,- прибыло в тот момент, когда весь христианский мир в целом, а не только наиболее проницательные властители в Сирии готовы были в монголах видеть союзников в борьбе с мусульманами”.

Поправка Ришара наводит на некоторые размышления. Прежде всего она свидетельствует, что понятие “христианский мир в целом”, которое Ришару представляется аксиомой, есть чистейшая фикция. Это христианское сообщество было скорпионьим садком, в котором кипели далеко не евангельские страсти. Не говоря уже о папско-гогенштауфенской распре, которая ввергла Италию в величайшую смуту, накалу этих страстей способствовали генуззско-венецианское соперничество, усобицы в “Святой земле”, где духовные и светские феодалы, враждуя друг с другом, пылали общей ненавистью к союзнику Хулагу Боэмунду VI Антиохийскому, и ряд иных крупных и мелких склок. Венеция тайно поддерживала главного врага христианства египетского султана Бейбарса 49, ей по душе был союз Египта и Золотой орды, хотя на Лидо прекрасно понимали, что усиление Египта влечет за собой гибель последних плацдармов франков в Сирии и Палестине. Генуэзцы несомненно были заинтересованы в укреплении связей с монголами Ирана, но их совершенно не беспокоили судьбы Акки, “христианской” гавани, в которой угнездились венецианцы; генуэзцы подвергли Акку блокаде в 60-х годах XIII в. Да и с Бейбарсом и Берке они не порывали связей, и в 1263 г. при их содействии Михаил Палеолог пропустил египетские корабли в Черное море; а благодаря этому вывоз рабов из гаваней Золотой орды в Александрию намного возрос к вящей выгоде генуэзских посредников. Тем не менее в 1264 г. наметился явный сдвиг в дипломатических отношениях между европейским Западом и монголами Ирана. С этого времени сперва сравнительно редко, а затем все чаще и чаще Рим, Париж и Лондон обмениваются посольствами с Тебризом. [47] Папа Климент IV в августе 1267 г. направил иль-хану Абаге крайне любезное письмо 50. Пока Абага готовил не менее любезный ответ, неуемный султан Бейбарс стягивал к Дамаску и Алеппо войска. Весной 1268 г. он вторгся во франкскую Сирию. 18 мая 1268 г. пала Антиохия, египтяне прошли затем на север и перерезали пути из Киликийской Армении к Мосулу и Багдаду. С большим трудом будущий автор проекта экономической изоляции Египта, приор Провинции Святой земли францисканского ордена, Фиденцио из Падуи заключил с султаном перемирие. “Не слезая много дней с коня” и все время сопровождая Бейбарса, Фиденцио добился, кроме того, кое-каких привилегий для францисканского ордена, спустя четыре года подтвержденных особыми султанскими фирманами 51. Антиохийская катастрофа, в которой более всего повинны были генуэзцы и венецианцы, обратившие франк-скую Сирию в арену своих усобиц и распрей, в одинаковой степени испугала и папу и иль-хана Абагу. Очень возможно, что Рим сумел бы в 1268 г. договориться с Тебризом, но в октябре Климент IV умер, а новый папа выбран был только через три года. Все это время в Риме и настолько заняты дележом сицилийского королевствa (как раз в 1268 г. папе с помощью брата Людовика IX Карла Анжуйского удалось окончательно расправиться с наследниками Фридриха II Гогенштауфена), что восточные дела отошли на второй план. “Христианский мир в целом” по-прежнему являл картину полного разброда. Не способствовал его сплочению восьмой и последний крестовый поход, предпринятый Людовиком IX в 1270 г. Король-крестоносец, с трудом собрав войско (значительная часть его состояла из наемников, готовых за хорошую мзду отправиться хоть на край света), пошел на Тунис. Затея эта успехом не увенчалась, сам Людовик IX умер от чумы на мусульманской земле. После этого похода крестоносная идея была подорвана окончательно. В одном только сходились [48] интересы Рима, Генуи, Венеции и крупных западноевропейских держав: все они желали расширить сферу торгового проникновения на Востоке. А из Тебриза великие транзитные пути вели в страны “тонких специй”, и рано или поздно с Тебризом надо было установить деловые контакты.

Транзитные пути в Индию. После захвата Ирака монголами сложилась четкая система транзитной торговли пряностями. Можно проследить основные направления, по которым потоки индийских и “заиндийских” (цейлонских, суматранско-яванско-молуккских, индокитайских и китайских) товаров шли от гаваней Малабара, Гуджарата и Коромандельского берега в гавани восточного Средиземноморья. Существовали три магистрали транзитной торговли: индо-египетская, индо-багдадская и индо-иранская.

Индо-египетская магистраль была морской дорогой. Из гаваней Индии индийские и египетские корабли шли к берегам Омана и Хадрамаута, заходили в Аден, где принимали на борт аравийские товары, и далее следовали к порту Айдаб на западном берегу Красного моря. Здесь товары перегружали на верблюдов, и эти корабли пустыни доставляли восточные пряности и некоторые “грубые специи” в гавань Кус на Ниле, откуда снова по воде их сплавляли в Александрию и Дамиетту. Венецианский патриций Марино Сануто Старший в своем проекте отвоевания “Святой земли”, составленном в 1306—1307 гг. и врученном в 1321 г. папе Иоанну XXII, отмечал, что через Египет на Запад идет большая часть пряностей и иных товаров 52.

Индо-багдадский путь от гаваней Гуджарата шел через Оманский залив к Ормузу, порту, лежащему в горле" Персидского залива. Из Ормуза индийские “ иранские корабли направлялись к острову Киш, а оттуда к устью [49] Тигра — Евфрата и по Тигру поднимались до Багдада. "В старину, — пишет Марино Сануто, — большая часть пряностей и [прочих] товаров, шедших на Запад, доставлялась этим путем в Балдак [Багдад], а затем через Антиохию и Ликию поступала в наше море, и тогда и пряностей и иных товаров было [в Багдаде] больше, чем нынче, да и стоили они дешевле” 53.

Две причины вызвали упадок Багдада: первый сокрушительный удар нанес этому мусульманскому Риму 1258 г. Хулагу. Правда, город вскоре отстроился и следы великого разорения исчезли, но монгольское завоевание нарушило всю систему былых торговых связей Багдада, от него отсечены были мусульманские страны Северной Африки и Аравийского полуострова. Не меньший урон причинил Багдаду поход Бейбарса в Сирию в 1268 г. Проход Портела в Аманских горах, через который шла дорога из Багдада и Мосула в Айяс, оказался в руках египетских султанов, и Багдад утратил почти всю свою западную клиентуру. Впрочем, Марко Поло, побывав в Багдаде, писал в 1272 г., что по Тигру “купцы с товарами плавают взад и вперед” и что из Багдада в Индию ходят купцы, за “добрых осьмнадцать дней пути” добираясь до Индийского моря 54. Арабский автор Шамс ад-дин в начале XIV в. описывал Багдад как перекресток, на котором встречаются торговые люди Йемена, Зенджа (Восточной Африки), Индии и даже Китая; судя по его сообщению, в это время Багдад вел торговлю и с Египтом и с Западом. Однако учитывая характер монголо-египетских отношений, следует признать, что сведения Шамс ад-дина вызывают некоторые сомнения 55. [50]

Все движение торговых судов на индо-египетском и нндо-багдадском путях подчинялось режиму муссонов. На запад, в сторону Адена и устья Тигра — Евфрата, корабли выходили из портов Индии в октябре — ноябре, в начале сезона северо-восточных муссонов; в апреле — мае, в начале сезона юго-западных муссонов, суда совершали переход через Персидский залив и Аравийское море в обратном направлении.

Третий, индо-иранский путь на восточном своем отрезке совпадал с индо-багдадским и от индийских гаваней шел к Ормузу через Аравийский и Оманский заливы.

От Ормуза к Тебризу вела сухопутная дорога. Одна ее ветвь пересекала Фарс и следовала через Лар и Шираз в Кашану; другая соединяла Ормуз с Кашаном через Керман и Йезд. От Кашана дорога шла через Саву к Зенджан к столице монгольского Ирана — Тебризу 56.

Насколько от монгольского завоевания проиграл Багдад, настолько выиграл Тебриз. В конце XIII — начале XIV в. Тебриз стал крупнейшим узлом главных караванных путей Передней Азии. В Тебризе пересекались караванные дороги, ведущие из Китая, Афганистана, Хорезма, Грузии, Ирака и Луристана. При этом произошло смещение главных транзитных направлений.

“Поскольку, — пишет советский историк-иранист И. П. Петрушевский,— монголо-иранское государство стремилось направить караванную торговлю через свои владения, оно должно было продвинуть пути этой торговли к югу от старых караванных путей, пролегавших через территории нынешних советских Азербайджана, Грузии и Армении... в более южные области, защищенные от золотоордынских вторжений” 57. В конечном итоге выиграл Иранский Азербайджан и его главный город Тебриз.

Уже Марко Поло описывал Тебриз как величайший в Передней Азии центр торговли и ремесла, кстати [51] отмечая при этом, Что “сюда за чужеземными товарами сходятся латинские купцы” 58.

На Запад из Тебриза шли две параллельные дороги в Эрзурум. От Эрзурума путь шел на Эрзинджан — Сивас— Кайсери. В Кайсери эта великая караванная магистраль разветвлялась. Одна дорога вела прямо на запад к Анкаре, Бруссе и Константинополю, другая следовала через Конью в Смирну, третья уклонялась на юг, пересекала на Гуглагском перевале горы Киликийского Тадэа, а за Гуглагом от нее веером расходились дороги в гавани Корикос и Айяс и столицу Киликийской Армении Сис, орлиное гнездо на поднебесных кручах Тавра.

В Малой Азии от главного караванного пути отходили боковые ветви к черноморским гаваням, в частности к Синопу и Трабзону, столице карманной Трапезундской империи, которой правили отпрыски византийского императорского дома Комнинов. Пути, ведущие из Тебриза к портам Мраморного, Эгейского и Черного морей и к гаваням залива Искандерон, пересекали области, фактически недоступные для врагов монгольского Ирана — золотоордынских ханов и султанов Египта. И кроме того, иль-ханы брали с иноземных купцов пошлины ничтожные в сравнении с поборами египетских властей и дозволяли перевозить любые товары в любом направлении. Об этом с удовольствием писал Марино Сануто, которого, однако, очень печалило то, что львиная доля пряностей поступала в “наше море” не через Тебриз, а через Александрию 59.

Западные купцы охотно пользовались малоазиатско-иранскими путями, постепенно все дальше и дальше продвигаясь к источникам “тонких специй”. Если бы им удалось через Иран добраться до этих источников и [52] утвердиться в Индии, индо-египетская торговля оказалась бы подорванной в самом своем корне 60.

Генуэзские колонии на транзитных путях Востока. До Индии Запад действительно добрался в последней четверти XIII в. При этом в страны “тонких специй” бок о бок продвигались генуэзские купцы и миссионеры францисканского и доминиканского орденов. Генуэзские колонии, фактории и передовые торговые посты были опорными базами орденских миссий. 61

Начнем с генуэзских торговых баз. В исходе всех генуэзских путей-дорог, ведущих в Черноморье и ирано-индийские края, лежала Пера, “босфорская Генуя”, крупнейший торговый центр Средиземноморья. Эта генуэзская колония на Золотом Роге в первой половине XIV в. превзошла по своим оборотам Константинополь, или, точнее говоря греческую часть его, где сидели бессильные византийские императоры. Пера была основной базой генуэзского флота, через нее шел в Италию хлеб из южнорусских степей, вывозились различные товары восточноевропейского происхождения: кожа, солонина, [53] меха, воск, мед, пенька. Пера снабжала Фракию, Болгарию, молдавско-валашские земли и Золотую орду итальянскими, французскими фландрскими сукнами, луккским шелком, реймсским полотном, генуэзским бархатом, греческими, сицилийскими и кипрскими винами. Через Перу с Восток шли пряности, дорогие иранские и сирийские ткани, козья шерсть, изюм, сушеные фиги, красящие вещества, квасцы, шелк-сырец, камлот и многиe иные “грубые” и “тонкие” специи.

Из Перы направлялись на Восток и большинство пионеров-генуэзцев; куда бы ни заносила их судьба, они неизменно поддерживали связь с нотариальными конторами босфорской колонии и с отделением банка “Каза ди Сан-Джорджо” в Пере.

Смирна намного уступала по своему значению Пере. Транзитная торговля здесь была незначительна, и генуэзский опорный пункт, который с 1261 г. существовал в этом городе, имел скорее стратегическое значение.

Но в 1275 г. богатейший генуэзский предприниматель Мануэль Заккария получил в лен от Михаила Палеолога город Фокею на берегу Измирского залива. В пределах этой фокейской сеньории оказались огромные залежи квасцов, и монополию на их вывоз византийский император предоставил Мануэлю Заккарии. В Фокее возникла крупная генуэзская база. Значение ее особенно возросло в 80-х годах XIII в., когда брат Мануэля, Бенедетто Заккария, один из наиболее влиятельных сторонников широкого генуэзского проникновения на Восток, приступил к реализации своих планов.

Главная гавань Киликийской Армении — Айяс в этих планах играла первостепенную роль, поскольку оттуда шла прямая дорога на Тебриз. В Киликийской Армении генуэзцы пустили корни еще в 1201 г., когда царь Левон II разрешил им основать колонии в Сисе и Мамистре. В 1215 г. генуэзцы получили право на основание третьей колонии в городе Тарсе, но все эти опорные пункты находились в глубине страны 62. В 1288 г. Бенедетто Заккария заключил с царем Левоном Ш весьма выгодное соглашение; год спустя у преемника Левона Ш, Хетума II, Бенедетто Заккария выпросил отвод в [54] айясской гавани 63. А через некоторое время вблизи Айяса возникла вторая генуэзская морская база Портус-Палорум. Бенедетто Заккария получил также право на беспошлинный провоз товаров через Гуглагский перевал Таким образом, под контролем генуэзцев оказался киликийский участок транзитного пути: залив Искандерон — Тебриз.

Одним из главных узлов на этом направлении был Сивас, ключ к горному проходу в Антитавре, на пути из Анатолии в Великую Армению. Естественно, генуэзцы поспешили здесь обосноваться. В генуэзских нотариальных актах первое упоминание о Сивасе относится к 1274 г.; в 1280 г. в торговом доме одного мусульманского купца обосновалась целая группа генуэзцев, а в конце XIII в. в Сивасе уже была большая колония генуэзцев со своим консулом, подчинявшаяся генуэзским властям в Пере.

Из Сиваса генуэзцы проникли в Великую Армению. В 80-х годах XIII в. их агенты утвердились в Эрзинджане и Нахичевани. В Трабзоне в это время было немало генуэзцев, а в 1306 г. они получили здесь замок Леонкастро и особый квартал, в котором ни один местный житель не мог селиться без разрешения генуэзского консула 64.

Как ни важны были все эти узловые пункты на пути в Иран, но по своему значению они не могли сравниться с Тебризом, столицей иль-ханов и главным перекрестком великих и малых транзитных дорог Передней Азии.

Первое свидетельство пребывания западных купцов в Тебризе относится к 1264 г. Это завещание венецианского купца Пьетро Вильони, помеченное 12 декабря 1264 г. Вильони прибыл в Тебриз из Акки с немецкими и итальянскими тканями и закупил в Иране разные восточные товары, в частности сахар и жемчу г. Он был не единственным представителем западного торгового мира в Тебризе: завещание его заверено несколькими подписями, причем большинство свидетелей явно итальянцы 65. Но в дальнейшем венецианцы отодвигаются на [55] второй план, и только в 20-х годах XIV в. их позиции в Иране значительно усиливаются.

Хотя первые сведения о большой генуэзской колонии в Тебризе восходят к 1304 г. 66, несомненно много генуэзцев еще в 70-х и 80-х годах XIII в. обосновалось в Тебризе. Любопытно, что торговую деятельность они весьма успешно сочетали со службой при дворе иль-ханов Абаги и Аргуна, генуэзские толмачи состояли в штате посольств иль-ханов к европейским дворам, и порой генуэзцы исполняли обязанности послов и от имени своих монгольских владык вели переговоры с Западом. Такими дипломатами-дельцами были, в частности, видные тебризские деятели Бускарелло ди Гизольфо и Томмазо Анфосси. Имя Бускарелло ди Гизольфо встречается и в известиях о многочисленных посольствах иль-хана Аргуна и в нотариальных актах Генуи и Кафы. Этот монголо-генуэзский политик вел крупные торговые дела в Крыму и на Кубани, а его потомки владели городом Матрегой (Таманью) 67. Томмазо Анфосси, вероятно в качестве приметы своей профессии, носил прозвище Банкир и состоял в тесной связи с главой финансового ведомства иль-хана Аргуна, в прошлом лекарем, Саад ад-Даулом.

В нотариальных актах Перы имеются данные о генуэзце Вивальдо Лаваджо. За счет иль-хана Аргуна он снарядил корабль для охраны берегов Кубани и Кавказа и у Джубги отбил у пиратов товары кафских армян 68.

Но в 80-х годах XIII в. наиболее значительным генуэзским предприятием в монгольском Иране было снаряжение “секретной” флотилии на Тигре. По прямому поручению Аргуна, вероятно около 1288 г., в Багдад прибыли генуэзские кораблестроители и моряки. Они построили здесь две большие галеры, предназначенные для дальних океанских плаваний. Гийом Адам писал [56] в 1317 г., что “татарский император” и генуэзцы желали прорваться в Индийское море и пресечь торговлю между Индией и Египтом: возможно, организаторы этой экспедиции преследовали и более грандиозные цели и желали пройти к восточным берегам Африки. Вероятно, эта флотилия вызвала бы большое смятение в Египте, доведись ей выйти в плавание. Этого, однако, не случилось: экипажи флотилии втянулись в жестокую ссору, и большая часть моряков погибла. В 1301 г. враждующие клики примирились и их предводители, моряки из знатных семейств Гримальди и Дориа, продали часть своего имущества, чтобы восстановить флотилию, но корабли так и не вышли в море 69.

Французский историк Ш. де Ронсьер, автор капитального труда по истории географических открытий в Африке, полагает, что генуэзец Доменикано Дориа, причастный к снаряжению этой флотилии, был автором первых морских карт типа портоланов; очень возможно, что Дориа использовал богатый опыт иранских космографов, чьим штабом была великолепная обсерватория в Мараге, созданная по приказу иль-хана Хулагу 70.

На Каспийском море у генуэзцев в 80-х годах XIII в. были свои суда, и Марко Поло отмечал, что плавать тут они начали лишь недавно 71. Несомненно, в 70-х и особенно в 80-х годах XIII в. генуэзцы собрали сведения о дорогах, ведущих из Тебриза к Ормузу; вероятно, они в эти годы успели уже побывать в Ширазе, Йезде и Кермане, городах, лежащих на этих трассах. Во всяком случае, генуэзцы к 1290 г. создали в Иране сеть опорных пунктов, которой и не преминули воспользоваться католические миссионеры.

Францисканцы и доминиканцы на транзитных путях Востока. Красноречивее всего о кровных связях [57] генуэзских торговых колоний и опорных баз орденских миссионеров говорит карта “францисканского Востока”, составленная Голубовичем. Мы приводим ее с единственным дополнительным обозначением: черным квадратом показаны генуэзские колонии. Карта соответствует кульминационному периоду в истории орденской миссионерской деятельности — 20—30-м годам XIV в., но в своей малоазиатско-иранской части почти целиком отвечает ее более раннему этапу — 80—90-м годам XIII в. Миссии повсеместно накладываются на генуэзские колонии, и те и другие сидят в узловых пунктах главных транзитных путей Передней Азии.

Провинции Святой земли на этой карте нет. Последние плацдармы в Сирии и Палестине франки потеряли в 1291 г., и старые орденские опорные пункты в “Святой земле” утратили свое былое значение. Но зато появились два викариата ордена “меньших братьев” — Восточной Татарии и Аквилонский (Северный), в границы которых вошли территории, по площади равные всей Европе. Ведь за восточной рамкой карты осталась часть Ирана и вся Индия, приданные викариату Восточной Татарии 72.

Существовала, правда, основанная не в XIII в., а в начале XIV в. третья восточная провинция ордена — викариат Татарии, или Катая. Этот викариат обязан был своим появлением на свет Джованни Монтекорвино и включал весь Китай, Монголию и Среднюю Азию. Примечательно, что в орденских анналах нет сколько-нибудь точных сведений о времени учреждения Аквилонского викариата и викариата Восточной Татарии. Они возникли незаметно, исподволь, но уже наверняка существовали в 1289 г., когда Монтекорвино отправился в Индию и Китай 73. [58]

В границы Аквилонского викариата входили две кустодии (округа) — Газария и Сарай. К кустодии Газария относились крымские, придунайские и приднепровские земли, саранская кустодия охватывала восточную часть Золотой орды с Северным Кавказом включительно. Центром этого викариата была Кафа.

Викариат Восточной Татарии состоял из трех кустодии— константинопольской, трабзонской и тебризской с центрами в Тебризе (с XIV в. в Султании).

О характере связей между генуэзскими торговыми людьми и орденскими миссионерами можно судить по генуэзским нотариальным актам и отчетам Кустодиев восточных викариатов и настоятелей монастырей, основанных францисканцами и доминиканцами в Крыму, Грузии, Малой Азии, Иране и других восточных землях. Связи эти были весьма тесными и взаимовыгодными. В актах генуэзских нотариусов в Фамагусте, Пере и Кафе сделки, в которых непосредственно участвуют монахи францисканского и доминиканского орденов, зафиксированы многократно 74. Часто миссионеры выступали в роли посредников между генуэзскими консулами заморских колоний и государями, на землях которых генуэзцы обосновались. В несколько наивной форме сущность генуэзско-миссионерского альянса так охарактеризовал итальянский историк Корнелио Дессимони: “Купцы были воодушевлены религиозным прозелитизмом и выступали совместно с миссионерами, по мере надобности оказывая друг другу поддержку... Отметим, что большая часть викариев и епископов обоих орденов принадлежала к генуэзским фамилиям, что естественно, [59] если учесть большую склонность генуэзцев к путешествиям и их опыт в этом отношении” 75 .

Религиозный прозелитизм и склонность к путешествиям ради путешествий смело можно оставить на совести автора. Но тот факт, что генералитет орденских миссий пополнялся главным образом за счет “жирных” семейств, свидетельствует о реальных связях между орденами и генуэзской олигархией. Связи эти отнюдь не ослабли и в XIV в., когда дороги, ведущие в Индию и Юго-Восточную Азию, были разведаны путешественниками-миссионерами, чьи записки включены в эту книгу.

Марко Поло. Иран, Кавказ, Крым, Поволжье в 60— 80-х годах XIII в. стали объектом своеобразной диффузии организаторов торговой и орденской экспансии. Как правило, эти деятели не оставляли сколько-нибудь приметных следов. Их имена не без труда удается отыскать в нотариальных актах и в архивах францисканского и доминиканского орденов.

На этом фоне особенно выделяется имя великого венецианского путешественника Марко Поло. Почти четверть века провел он в странах Ближнего и Дальнего Востока, вдоль и поперек исходил весь Китай, до той поры совсем еще неведомый европейцам, и возвратился в Венецию морским путем через Южно-Китайское море, Индийский океан и Персидский залив.

Результатом этого беспримерного путешествия была “Книга” Марко Поло, одно из наиболее выдающихся произведений мировой географической литературы 76.

Ни Марко Поло, ни его отец и дядя (возвратившись из страны великого хана, они его взяли с собой в новое путешествие на Восток), на удивление генуэзцам, не были их соотечественниками; никакого отношения они не имели и к орденским миссиям, хотя кое-какие дипломатические поручения папы они взяли на себя, отправляясь к великому хану. Обстоятельства, вызвавшие повторное путешествие старших Поло на Восток, изложены [60] в VIII—XIII главах “Книги” Марко Поло. Суть их такова.

В 1269 г. Николо и Маффео Поло прибыли из Китая в Палестину с грамотой Хубилая, адресованной папе. “В посольской грамоте да в словах значилось, знайте, вот что: просил великий хан апостола [папу] к нему около ста христиан, умных, в семи искусствах сведущих, в спорах ловких, таких, что смогли бы идолопоклонникам и людям других вер доказать, что идолы в их домах, которым они молятся, — дело дьявольское, да рассказали бы язычникам умно и ясно, что христианство лучше их веры” 77.

Подобное поручение открывало папству весьма благоприятные возможности для проникновения в страну великого хана. Перспективы эти были тем более обнадеживающими, что в борьбе с Чагатайским улусом Хубилай опирался на державу монгольских иль-ханов Ирана. Этот союз открывал для Запада путь в Монголию и Китай через иранские земли. Однако старшие Поло явились в Палестину в крайне неудачный момент. После смерти палы Климента IV в 1268 г. папский престол три года был вакантным. Папский легат в Палестине Теобальдо Висконти готов был послать братьев Поло к великому хану с благоприятным ответом, но “не было апостола”, а без визы папы такое поручение теряло смысл. Старшие Поло отправились в Венецию, прожили там два года и, взяв с собой семнадцатилетнего Марко, отплыли в Палестину, решив, что дальше с возвращением к великому хану медлить не стоит. В Акке они снова встретились с Теобальдо Висконти, получили от него письмо к великому хану и осенью 1271 г. пустились в дальнейший путь. В Айясе они узнали, что Теобальдо Висконти избран папой. Новый папа (он принял имя Григория X) послал вдогонку за семейством Поло гонца. Царь Киликийской Армении Левон III снарядил для Поло галеру, на которой путешественники возвратились в Акку. Здесь Григорий X вручил венецианцам верительные грамоты и письмо к Хубилаю. Папа отрядил с путешественниками двух монахов-доминиканцев, “самых умных во всей области; один звался Николаем Виченцским, а другой Гийомом Триполийским”. [61]

Однако, как совершенно справедливо отмечает французский историк Ж. Ру, эти “самые умные” монахи отнюдь не были самыми отважными 78. Якобы по причине вторжения в Армению султана Бейбарса они “побоялись идти вперед... отдали Николаю с Матвеем верительные грамоты, письма, попрощались и пошли назад к главе ордена” 79. Видимо, Марко Поло щадит репутацию доминиканского ордена, когда пишет, что Бейбарс с великими полчищами напал на Армению и монахам — спутникам путешественников — грозила смерть. В 1271— 1272 гг. Киликийская Армения серьезным испытаниям не подвергалась. Бейбарс лишь в 1275 г. предпринял опустошительное вторжение в Киликию, которое поставило армянское царство на грань гибели. Но в 1275 г. семейство Поло уже было в Китае, за тридевять земель от Киликийской Армении.

Путешественники из Айяса прошли в Ирак через Гуглагский перевал, Сивас и Мосул. Прямой путь из Айяса в Мосул через проход Портелу был, как мы уже отмечали выше, с 1268 г. перерезан египтянами. Семейство Поло далее направилось через Багдад в Басру, в чаянии пройти в страну великого хана морем, но по каким-то причинам путешественники отказались от своего замысла и из Ормуза через Керман и Тебриз вышли на дорогу, ведущую в Китай через Балх, горные проходы Памира и бассейн Тарима. На последнем участке пути они шли через Кашгар, Яркенд, Хотан и южную окраину пустыни Гоби и на целый год задержались в Ганьчжоу (Чжанъе), городе, лежащем в китайской провинции Ганьсу. В ставку Хубилая путешественники прибыли после трехлетних скитаний, в 1275 г.

Поскольку обратный путь Марко Поло во времени и пространстве пересекается с маршрутом Монтекорвино, имеет смысл вернуться к этому этапу путешествия прославленного венецианца позже. Отметим, однако, что ценнейшие географические сведения, содержащиеся в “Книге” Марко Поло, дошли до Западной Европы лишь в начале XIV в., и ими еще не могли воспользоваться путешественники-миссионеры 80—90-х годов XIII в. [62]

Между Марко Поло и Монтекорвино. Перекрестные связи Запада и Востока и миссия Барсаумы. В 70-х и особенно в 80-х годах учащаются дипломатические контакты между Западом и монгольским Востоком, причем значительную активность проявляют обе стороны. Пожалуй, монгольская дипломатия даже кое в чем опережает дипломатию папской курии и королевских дворов Франции и Англии.

Объясняется это обострением положения в Палестине и Сирии. Клин, вбитый Бейбарсом между остатками франкской “Святой земли” и монгольским Ираком, в одинаковой степени беспокоил и христианский Запад и державу иль-ханов. А в 1275 г. Бейбарс снова перешел в наступление, разорил почти всю территорию Киликийской Армении, и только ценой значительных уступок Левону III удалось спасти свое царство.

Григорий X (1271 —1276), будучи долгие годы легатом папской курии в Палестине, хорошо представлял себе положение на Востоке. Отчасти в связи с палестинскими и армянскими делами, отчасти из-за переговоров о слиянии католической и православной церквей, начатых в Константинополе в 1272 г., по инициативе Григория X созван был в мае 1274 г. церковный собор в Лионе. На собор почти одновременно прибыли послы из Константинополя и Тебриза. Тех и других представил собору францисканец Джироламо д'Асколи, только что избранный генералом ордена, будущий папа Николай IV (1288—1292). Именно он вел в 1272 г. переговоры в византийской столице с Михаилом Палеологом и константинопольским патриархом.

Существовала определенная связь между византийским и монгольским посольствами. Одна из жен иль-хана Абаги была дочерью Михаила Палеолога, и через нее установились негласные контакты между Тебризом и Константинополем. В курсе всех этих дел был Асколи, которого и на Западе и на Востоке не без основания считали выдающимся дипломатом и государственным деятелем.

Посольство Абаги прибыло в сопровождении нескольких доминиканцев 80 и через Асколи вручило папе [63] письмо Абаги с предложением военного союза против Египта. Из Лиона, где послов-монголов удалось крестить, они направились в Англию, Францию и Арагон с аналогичными предложениями. Получив весьма дружественное письмо иль-хану у английского короля Эдуарда I, послы в марте 1275 г. возвратились в Лион, где тем временем было принято решение о новом крестовом походе против мусульман. С письмом папы Абаге послы, вероятно в апреле 1275 г., выехали в Тебриз 81.

В 1276 г. в Рим прибыли новые послы Абаги, братья Иоанн и Иаков Вассали, грузины-христиане, состоявшие на службе у иль-хана. С ними явились и послы от великого хана Хубилая Иаков Алемальдин, купец христианской веры и неведомой национальности, и уйгур Ашмут, несторианин. Послы Абаги вели переговоры о совместных действиях против Египта. Содержание послания Хубилая доподлинно неизвестно, но, судя по ответу, который дан был великому хану папой Николаем III (1277—1280), в Риме создалось впечатление, будто Хубилай перешел в христианскую веру. Братья Вассали посетили затем короля Филиппа III французского и Эдуарда I, а на обратном пути захватили в Риме письмо папы Абаге 82.

Вероятно, по инициативе Асколи, который с 1274 по 1279 г. был генералом францисканского ордена, к Хуби-Лаю в 1278 г. направлена была миссия в составе пяти монахов-францисканцев во главе с Джерардо из Прато, братом одного из генералов ордена — Арлотто из Прато. Папа Николай III послал через Джерардо Хубилаю большое письмо, в котором приветствовал великого хана как брата во Христе и настоятельно рекомендовал ему своих послов. Миссию эту финансировали флорентийские банкиры, которые ссудили для этой цели папе 998 лир 83. В мае 1278 г. миссия Джерардо покинула Рим. Дальнейшая судьба ее неясна, во всяком случае до Китая она не дошла 84. [64]

Францисканцам в конце 70-х и в начале 80-х годов не удалось добраться до Китая, но зато они значительно укрепили свои позиции в Малой Азии, Северном Причерноморье и Иране. Именно в эту пору по планам, разработанным Асколи и его преемником на посту генерала францисканского ордена Бонаграцией (1279—1283), основаны были те орденские опорные пункты в этих странах, о которых мы упоминали выше.

Одновременно беспрецедентную дипломатическую активность проявила держава иль-ханов. После смерти Абаги в 1282 г. к власти пришел его младший брат Такудар, принявший ислам и новое имя Ахмед. Как все неофиты и ренегаты, Ахмед воспылал немыслимым рвением к вере пророка и стал гнать и преследовать приверженцев других культов. Ахмед и своей религиозной политикой, и стремлением сблизиться с Египтом, и рядом крутых мер по отношению к монгольской кочевой знати восстановил против себя весьма влиятельные ее круги. В результате в 1284 г. он был свергнут и убит. Преемником Ахмеда стал старший сын Абаги Аргун, горячий сторонник отцовской политики союзов с католическими державами Западной Европы.

Аргун немедленно восстановил прерванные Ахмедом дипломатические связи с Западом. В мае 1285 г. из Тебриза в Рим отправилось посольство с письмом Аргуна папе Гонорию IV. Речь в этом послании, написанном на совершенно варварской латыни, снова идет о действенном союзе против Египта, причем Аргун от собственного имени и от имени великого хана Хубилая обещает покровительство всем христианам, ссылаясь на пример своей бабки-несторианки Докуз-хатун. Состав этого [65] посольства был таков: главой его был толмач Иса, посланный Хубилаем к Аргуну; с ним отправлены были в Рим еще четверо — монголы Богакок и Менгелик и итальянцы Томмазо Банкир и толмач Угето. Личностью Исы специально занимался известнейший французский синолог П. Пеллио, который установил, что в китайских источниках, в частности в “Истории Юаньской династии” (“Юань-ши”), этот Иса фигурирует под именем Ай Си, причем в главе 134 “Истории” отмечается, что он долгое время служил монгольским императорам Китая и “был сведущ во многих языках Запада” 85.

О Томмазо Банкире, или Томмазо Анфосси, уже упоминалось в связи с генуэзской колонией в Тебризе. Он снова посетил Европу в 1287—1288 гг. в составе миссии Барсаумы. Как на заслуживающее полного доверия лицо на него указывает в письмах к Аргуну и несторианскому патриарху Map Ябалахе (1288 г.) папа Николай IV. Несомненно, Томмазо Банкир был связан с генуэзскими купцами в Кафе. Относительно Угето можно лишь предполагать, что он был итальянцем 86. Сколько-нибудь заметных следов в истории дипломатических отношений между Тебризом и Римом это посольство не оставило. Гораздо большее значение имело второе посольство Аргуна, в 1287—1288 гг., главой которого оказался человек с поистине удивительной биографией — несторианский монах Раббан Барсаума. Около 1279 г. в Иране объявились два несторианских монаха — Барсаума (“Сын Поста”) и Маркос. Барсаума был уроженцем Ханбалыка, Маркос — сыном несторианского архидиакона “из города Кошана, восточной земли”. Эта восточная земля находилась в излучине [66] Хуанхэ, в краю, который Марко Поло называл страной Тендук, а китайцы — областью Тяньде 87. Город же Кошан носил у китайцев название Датун и был важным торговым центром на пути из Китая в страны Средней Азии и Ближнего Востока.

Барсаума (он был лет на 15—20 старше Маркоса и. вероятно, родился в 20-х годах XIII в.) и Маркос в 1278 г. решили отправиться на поклонение святым местам в Иерусалим. Через Ханбалык, Датун и Кашгар они дошли до Тянь-Шаня, Таласской долиной проследовали в среднеазиатские земли, а затем через Хорасан прибыли в город Марагу, резиденцию несторианского католикоса Map Денхи. Католикос отправил обоих пилигримов в Тебриз, ко двору иль-хана Абаги, где они получили благоприятные для главы несторианской церкви грамоты и указы.

Католикос Map Денха в 1280 г. скончался, я на его место при содействии Абаги избран был Маркос, который получил имя Map Ябалахи III, хотя, как отмечает сирийский хронист-якобит Бар-Эбрей, Маркос “был несколько скуден в вероучении и в сирийском письме”. Но для монгольских властей большее значение имели не богословские познания Map Ябалахи, а его знакомство с обычаями монголов и его связи со страной Хубилая. Барсаума после избрания Маркоса католикосом занял видное место в его резиденции и при дворе иль-хана; когда после смут 1282—1284 гг. к власти пришел Аргун, Барсаума стал доверенным лицом нового государя 88.

Миссия Барсаумы 1287—1288 гг. преследовала не только политические цели. Барсаума направлялся на Запад и для переговоров о сближении несторианской и католической церквей, и с этой целью он вез в Рим [67] доверительные письма Map Ябалахи. Барсаума должен был посетить Константинополь и прозондировать почву при дворах Филиппа IV Красивого и Эдуарда I. Союз с Францией и Англией по-прежнему привлекал иль-хана Аргуна.

Миссия Барсаумы весной 1287 г. выехала из Тебризa. Барсауму сопровождали множество советников и толмачей. Помимо уже знакомых нам Томмазо Банкира и Угето к посольству были причислены некто Сабадин и девять “мирян царя татарского” 89. Посетив Константинополь, Барсаума отправился в Рим, куда прибыл спустя несколько месяцев после смерти папы Гонория IV. Впредь до избрания нового папы всеми делами ведала коллегия кардиналов. Кардиналы вступили с Барсаумой в богословские споры и в конце концов заявили ему, что до избрания папы никакого ответа они дать не могут.

Барсаума отправился через Геную в Париж, где его принял Филипп IV. Король, который менее всего помышлял о крестовом походе, тем не менее сказал Барсауме: “Если монголы, не будучи христианами, борются с сарацинами за Иерусалим, то нам и подавно подобает сражаться, и мы выступим с сильным войском, если это угодно будет господу нашему”.

Из Парижа Барсаума направился к Эдуарду I. Ему не пришлось для этого переплывать Ламанш. Английским королям в то время принадлежала добрая треть французской земли, и Эдуарда I Барсаума посетил в одном из его аквитанских городов, скорее всего в Бордо, где был тепло принят королем. Зиму 1287—1288 гг. Барсаума провел в Генуе. Видимо, не случайно он дважды посетил этот город. В плане дипломатических переговоров в Европе Генуя играла, несомненно, весьма значительную роль. [68]

15 февраля 1288 г. избран был новый папа — Николай IV (Джироламо д'Асколи). Значительную часть своей жизни он провел на Востоке — в Далматии, Сирии, Палестине и Византии. По существу уже много лет он ведал в курии всеми делами восточных миссий. Папскую тиару он принял, горя желанием реализовать планы широчайшей миссионерской деятельности на Востоке. Барсаума, с его огромным опытом и связями с монгольским Китаем и монгольским Ираном, был для Николая IV счастливой находкой. Папа немедленно вызвал Барсауму в Рим. В марте — апреле 1288 г. Николай IV имел несколько долгих бесед с Барсаумой. Папа получил от него ценную информацию не только о положении в несторианской церкви, но и о возможностях миссионерской деятельности в Китае и в землях, лежащих между Ираном и владениями Хубилая. В середине апреля 1288 г. Барсаума выехал из Рима с письмами папы к Аргуну, Map Ябалахе, к несторианскому епископу в Тебризе Дионисию, обращенному францисканцами в католическую веру, и к двум монгольским принцессам-христианкам — вдове Абаги Нукдан-хатун и дочери Аргуна Олгатаи. Через Барсауму Николай IV переслал письма францисканцам Тебриза, пожаловав им ряд привилегий и льгот 90.

Миссией Барсаумы завершился многолетний этап в истории дипломатических отношений Генуи, Рима и Тебриза. За путешествием Барсаумы последовала миссия Джованни Монтекорвино, который путь от Ханбалыка до Рима, преодоленный этим странником-дипломатом, прошел в обратном направлении, посетив по дороге Индию.

От Монтекорвино до Северака

Братья Вивальди и Гийом Адам. За три десятилетия, которые миновали после того как Монтекорвино отправился из Риети в Ханбалык, пути к “тонким специям” были основательно проведаны миссионерами и купцами, причем не только генуэзскими. Хотя у Курцолы, в водах Адриатики, генуэзцы в 1298 г. разгромили морские силы венецианцев, но подорвать мощь города-соперника ям все же не удалось. Более того, в начале XIV в. венецианцы перешли в решительное наступление и вскоре стали основательно теснить генуэзцев на главных торговых дорогах Средиземноморья и Ближнего Востока.

С утратой последних клочков “Святой земли” Запад лишился каких бы то ни было надежд на одоление Египта. Египетские султаны по-прежнему контролировали морской путь из Индии к берегам Красного моря, по которому шла в Европу большая часть пряностей.

Естественно, что индо-иранский путь стал главной трассой европейского торгового проникновения в Индию. Преемники Аргуна, особенно его сыновья Газан (1295—1304) и Ульдзейту (Ольджейту) (1304—1316), поддерживали довольно тесные сношения с Западом, в первую очередь с Филиппом IV французским, и оказывали всемерное покровительство итальянским купцам 123.

Все больше и больше купцов, преимущественно генуэзского происхождения, проникает в Индию. В [89] генуэзских архивах сохранились нотариальные акты, в которых речь идет о сделках, связанных с индийской торговлей и коммендами, в которых участвуют видные представители купеческой олигархии. В бумагах нотариуса Джованни Галло имеется серия актов, в которых отражена деятельность в Индии генуэзских купцов Бенедетто Вивальди и Перчивале Станконе в 1315—1322 гг. Вивальди в 1315 г. отправился в Индию в качестве трактатора небольшой комменды. Оставшиеся в Генуе вкладчики внесли на это индийское предприятие 303 лиры. Истинные цели торговой экспедиции Вивальди были тщательно замаскированы в акте, как место назначения экспедиции упоминалась не Индия, а Византия. В Индии Вивальди вступил в деловые сношения с купцом Перчивале Станконе. Когда в 1322 г. Вивальди умер, Станконе стал его наследником по коммменде. Любопытно, что в актах, связанных с делом Вивальди — Станконе, упоминаются имена генуэзских купцов из “династий” Гизольфо и Анфуссо, укоренившихся в Иране и в Крыму 124.

Мы встретим имена генуэзских купцов в индийских письмах Журдена де Северака и в материалах миссий, которые в 10—20-х годах XIV в. посылались из Ирана в Индию. Однако, хотя в начале XIV в. и установились прямые связи между Италией и Индией, индо-иранский путь, тяжелый и долгий, не удовлетворял европейских купцов 125. Поэтому и в Генуе и в орденских кругах возникла проблема поисков новых морских путей в Индию. Точнее говоря, не только новых,—старый путь, ведший из Красного моря в гавани Малабара, вызывал весьма большой интерес, и с ним связывались большие надежды.

Начнем с нового пути. Как известно, путь этот был открыт португальцами в самом конце XV в., после того как Бартоломеу Диаш обогнул мыс Доброй Надежды. Но за 200 лет до Диаша и Васко да Гамы попытку [90] пройти в Индию вокруг Африки предприняли братья Уголино и Вадило Вивальди, генуэзцы.

Вряд ли об этом удивительном путешествии узнал бы мир, если бы генуэзский хронист Джакопо Дориа не вспомнил, что его родич Теодизио Дориа на правах комменды вложил свои кровные деньги в предприятие братьев Вивальди (родственников Бенедетто Вивальди). Поскольку эти деньги были вкладчиком потеряны, Джакопо Дориа счел необходимым упомянуть в своих “Генуэзских анналах” и о неудачной экспедиции братьев Вивальди, которая на двух кораблях, взяв с собой много разных товаров, отправилась в 1291 г. в Индию западным путем. Дориа отмечает при этом, что братьев сопровождали два монаха-францисканца — еще один факт, свидетельствующий о тесных связях между генуэзцами и орденскими миссионерами. Братьев Вивальди, говорит далее хронист, последний раз видели у Газоры (Джубы — на атлантическом берегу Марокко), после чего экспедиция бесследно исчезла 126.

Отдавая должное отваге и предприимчивости братьев Вивальди, отметим, что в условиях XIII в. шансы на успех их экспедиции были совершенно ничтожными. И не только потому, что европейским мореплавателям в ту пору неизвестны были пути, ведущие в Индию в обход [91] Африканского материка. Ни в XIII, ни в XIV вв. мореплаватели средиземноморских стран не могли еще совершать многомесячные плавания в неведомых водах открытого океана. Только в XV в., в ходе португальского проникновения в воды Сенегала и Гвинеи, разработаны были новые приемы навигационной практики и новые типы кораблей, приспособленных для дальних океанских плаваний. Братья Вивальди при всем желании не могли опередить на два столетия свою эпоху, Современники этих генуэзских аргонавтов, стремясь добраться до морских путей Южной Азии, выдвигали куда более скромные проекты и планы; их помыслы были направлены на индо-египетскую морскую дорогу.

“Секретная” флотилия, которую генуэзцам так и не удалось вывести в открытое море из устья Тигра, была первым предприятием такого рода. В начале XIV в. появилось множество проектов перехвата египетских торговых кораблей в морях, омывающих берега Индии и Аравии. Все они были построены на песке; их авторы смело выводили в индийские моря бумажные флотилии, не имея представления о реальной географической и политической обстановке в этой части Азии. Однако нашелся один автор, который решил, прежде чем взять в руки перо, самолично обследовать индо-египетскую дорогу на всем ее протяжении. То был доминиканец Гийом Адам, по всей вероятности француз, личность весьма любопытная и загадочная. По существу о том периоде его жизни, когда он плавал в аравийских морях, почти ничего не известно. Можно лишь проследить его жизненный путь на более позднем этапе, с 1318 по 1341 г., когда он сперва в качестве епископа Смирны, затем на посту епископа и архиепископа Султании, а напоследок в должности архиепископа Антивари в Далмации был да виду у папской курии. Но как раз в это время Гийом Адам решительно ничем себя не зарекомендовал, и его биограф Ш. Кёлер обнаружил, что все эти высокие посты были, как правило, чистейшими синекурами. Гийом Адам годами отсиживался в Авиньоне при папском дворе, и папа Бенедикт XII с большим скандалом выдворил его из своей резиденции в 1337 г. 127. [92]

О путешествии Гийома Адама в Иран, Аравию и Индию можно составить представление по его проекту крестового похода против Египта, который носит название “De modo sarracenos extripandi” (“О способе искоренения сарацин”). Проект был закончен летом или осенью 1317 г. и вручен автором кардиналу Раймону Фаржу. Впервые он был опубликован в 1906 г. Ш. Кёлером.

По весьма скудным автобиографическим данным, содержащимся в этом чрезвычайно интересном произведении, можно заключить, что в 1307 г. Гийом Адам был в Византии. Затем он посетил остров Хиос, Сирию, Палестину, проник в Египет и то ли из Египта, то ли из Ирана прошел в 1313—1314 гг. в Индию. Здесь он вел миссионерскую деятельность в Камбее, Тхане и Куилоне.

В 1314—1315 гг. Адам двадцать месяцев плавал в Индийском океане. Он около девяти месяцев прожил на острове Сокотра, обследовал южные берега Аравии, посетил Аден, возможно, побывал на Мальдивских и Лакадивских островах и через Ормуз прошел затем в Иран, где странствовал несколько месяцев. Вероятно, в 1316 г. он возвратился в Европу и в Авиньоне написал свой проект крестового похода, который папа Иоанн XXII положил под сукно, не имея никакого желания ввязываться в крестоносные авантюры.

“De modo sarracenos extripandi” — утопия. Времена подобного рода предприятий безвозвратно миновали в XIV в. Впрочем, это отлично сознавал Гийом Адам. Он в крайне резких тонах рисует картину разброда в христианском мире, подчеркивая, что своекорыстные интересы европейских государей практически исключают любые объединенные акции против сарацин. Главная же препона, по его мнению, — это вероломное поведение генуэзцев. Именно генуэзцы, говорит он, которые ради барышей готовы на всяческие подлости, снабжают Египет железом, лесом, тканями и всем прочим, без чего султаны не смогли бы вести войну с христианами. Более того, сетует Адам, генуэзцы поставляют в Египет массу рабов, преимущественно мальчиков, и за счет этих невольников постоянно пополняется армия мамлюков. Генуэзцы, попирая “господа и благо всего христианского мира”, создали Египту на пользу особое ведомство, [93] действия которого лишали смысла все военно-морские акции против сарацин 128.

Правда, в поддержке Египта и в торговле с ним материалами, которые в XX в. назвали бы “стратегическими”, Адам обвиняет и каталонцев, и пизанцев, и венецианцев, и прочих купцов, но он неоднократно подчеркивает, что хуже всех ведут себя генуэзцы. Следовательно, заключает Адам, нет смысла бороться с Египтом на Средиземном море. Со стороны дельты Нила и Александрии атаковать египтян немыслимо, а их александрийскую торговлю нельзя парализовать, пока генуэзцы и другие дурные и алчные христиане снабжают султана всем необходимым и вывозят в Европу товары с египетских рынков.

Гийом Адам выдвигает иной план: надо захватить морской путь из Индии в Красное море, и прежде всего овладеть главным узловым пунктом — Аденом. Сделать это легче легкого: необходимо до конца довести дело, начатое при Аргуне в Багдаде, — построить на Тигре боевые корабли, и через Персидский залив вывести их в Индийское и Аравийское моря.

Основав затем базы в Ормузе, на Мальдивских островах и на западных берегах Индии, в Тхане, Камбее и Куилоне и склонив на свою сторону местных моряков, можно будет захватить Аден и, перерезав путь в Египет, направить в Персидский залив и далее в Басру и Багдад индийские пряности. Боевой же флот должен быть построен за счет сумм, которые папская курия получает от продажи индульгенций; кстати, замечает Адам, христианским наемникам можно платить не только звонкой монетой, но и отпущением грехов. В этом случае такие великолепные моряки, как генуэзцы, охотно примут участие в морских авантюрах; им-то отпущение [94] грехов необходимо в первую очередь... Ш. Кёлер совершенно справедливо замечает, что Гийом Адам силен в экономике, но слаб в политике. Действительно, надо было обладать изрядной наивностью, чтобы уповать на доброхотные даяния папской курии и рассчитывать на богобоязненность генуэзских добытчиков.

Нас, однако, в проекте Гийома Адама интересуют не его стратегические соображения и политические просчеты. Проект содержит исключительно точные и верные сведения о всем азиатском юго-западе. Его проект свидетельствует, что за короткие три-четыре десятилетия, которые миновали с начала торгового и миссионерского проникновения в Иран и Индию, в центрах его накопился большой материал о странах Среднего Востока и о главных транзитных путях, связывающих Египет и Средиземноморье с Ормузом, Камбеем и Куилоном.

И даже не только о Среднем Востоке. Автор другого проекта крестового похода против Египта, представленного в 1332 г. французскому королю Филиппу VI, так называемый Псевдо-Бурхардт 129 настолько убедительно пишет о посещении им какой-то страны, расположенной на экваторе, что не остается ни малейшего сомнения в том, что он действительно побывал “в нулевой широте”.

Сам автор заходил на юг до мест, где “наш северный полюс не виден, а южный стоит под углом около 24°”, и, кроме того, он упоминает о “купцах и достойных доверия людях”, которые добирались на юге до места, где Южный полюс виден на высоте 54°. Речь идет, следовательно, о местностях, несомненно лежащих в южном полушарии, хотя астрономические указания автора весьма условны и ссылки на местность, где Южный полюс стоит на высоте 54°, просто невероятны. Поскольку даже самые южные острова Малайского архипелага, наиюжнейшей части Азии, расположены не южнее 10° [95] ю.ш., можно допустить, что и автор и его информаторы побывали на восточных берегах Африки, причем “Псевдо-Бурхардт” достиг Могадишо или Занзибара, а “купцы и достойные доверия люди”, возможно, видели небо Мадагаскара и Мозамбика. Если это были арабские и иранские путешественники, то подобное их сообщение никакого удивления не вызывает, поскольку с VIII или IX в. арабы и иранцы поддерживали постоянные контакты с обширными областями восточного побережья Африки.

Таким образом, примерно к 1320 г. в сферу реальных интересов европейского Запада вошли обширные территории на Ближнем и Среднем Востоке и часть Индийского океана, отделяющая полуостров Индостан от Африки.

Орденские миссии конца XIII и начала XIV в. на Востоке. Как и в прежние годы, орденские миссии шли в ногу с “миссиями” торговыми. Однако на грани XIII и XIV вв. в главном штабе миссионерской деятельности — францисканском ордене — брожение и смута зашли столь далеко, что едва не привели эту монашескую конгрегацию к распаду. Мы уже отмечали, что в лоне ордена вскоре после смерти Франциска Ассизского зародилось течение спиритуалов, направленное против орденской верхушки и ее политики полного подчинения “меньших братьев” папской курии. Конвентуалы — сторонники традиционной политики ордена — вели со спиритуалами жестокую борьбу. Ход ее описан в “Истории семи гонений”— трактате одного из наиболее крупных вождей спиритуалов, Анджело Кларено. Кларено, чья деятельность вызывала наибольшую тревогу у конвентуалов, в силу обстоятельств оказался связанным с восточными миссиями, в результате чего во внутриорденскую смуту втянулись “меньшие братья” на францисканском Востоке.

Кларено в 70-х годах XIII в. выступил с требованием восстановить обычаи евангельского братства во францисканском ордене. Поскольку в Италии распространился слух, что лионский собор дозволил монахам нищенствующих орденов владеть имуществом, Кларено, отстаивая заветы абсолютной бедности, выступил против этого решения. Протест Кларено прозвучал как призыв к реформе ордена, он в самой своей основе подрывал [96] авторитет папы и церковных соборов. К Кларено примкнули многие францисканцы, которым не по душе были орденские порядки, насаждаемые по указаниям папской курии. На смутьянов обрушились суровые репрессии, и подавляющее большинство спиритуалов сочло за благо покаяться и признать свои ошибки. Однако Кларено и трое его самых ярых приверженцев — Траймундо, Томмазо Толентино и Пьетро ди Мачерата — не отступились от своих требований. В результате в 1276 или 1277 г. они были осуждены на пожизненное заключение в глухих обителях Маркии, затерянных в Апеннинских горах. Там пробыли они более двенадцати лет, и только в 1289 г. генерал францисканского ордена Раймундо Гауфреди освободил их и тут же выслал из Италии в Киликийскую Армению. Папа Николай IV был крайне недоволен полуамнистией Гауфреди, но примирился с решением генерала ордена; положение на Востоке в связи с египетским походом на Триполи и Акку было крайне напряженным, и в опытных миссионерах папская курия испытывала большую нужду.

Царь Хетум II принял этих стойких, мужественных и убежденных в правоте своего дела людей чрезвычайно радушно 130. Но в конце 1290 г. или в начале 1291 г. Паоло делле Марке, настоятель монастыря в Акке, вместе с приором провинции Святой земли францисканского ордена написал Хетуму II и в Рим доносы на миссионеров-спиритуалов 131.

Несмотря на то что Кларено и Толентино приняли Хетума II во францисканский орден, всю группу миссионеров после долгого и пристрастного расследования отозвали в Италию. В июле 1294 г. папский престол занял Целестин V, который полностью разделял воззрения спиритуалов и оказал им всемерную поддержку. Но спустя несколько месяцев церковная верхушка свергла Целестина V, и новый папа, Бонифаций VIII (1294—1303) [97], обрушился на спиритуалов. Xотя Кларено и его единомышленники, покинув Италию, успешно вели миссионерскую деятельность в Греции, их снова подвергли унизительной следственной процедуре. Любопытно, что инквизиторы обвиняли спиритуалов из группы Кларено связях с вождем народного восстания в Ломбардии — Дольчино. Толентино в 1302 г. с двенадцатью соратниками уехал на Восток, где находился под строгим надзором папских и орденских агентов. Кларено вел в Европе безуспешную борьбу с конвентуалами. Генералитет ордена и папская курия делали все возможное, чтобы парализовать влияние спиритуалов и очистить от них восточные миссии. Кадры миссионеров подбирались по принципу их благонадежности, и в итоге францисканский орден утратил на Востоке былое влияние. В Падуе, на орденском капитуле, созванном в 1310 г., об этом говорилось во всеуслышание, хотя вина за упадок миссий возлагалась на спиритуалов, которых продолжали травить и преследовать.

Создавшейся ситуацией не преминули воспользоваться доминиканцы. Их покровителем стал папа Иоанн XXII (1316—1334). Его родной город Кагор славился ростовщиками. Иоанн же XXII был крупнейшим ростовщиком своего времени. При нем авиньонская курия стала главным финансовым центром Европы. Никто с таким мастерством не вел денежные дела, как этот престарелый апостолический банкир. Он создал разветвленную административно-финансовую систему, которая осуществляла не только сбор многочисленных податей, но и предпринимала различные кредитные операции.

В восьми книгах папских доходов денежные поступления расписывались по всем правилам бухгалтерии по 25 статьям, тысячи агентов Камеры регулярно извещали Авиньон о ходе поступлений в папскую казну. Вакантные церковные должности продавались с аукциона, вводились новые и новые поборы. Апостолическая камера была тесно связана с крупнейшими торговыми домами Флоренции, Сиены, Милана, Генуи, Венеции, Монпелье, Барселоны, Марселя, Брюгге, Дуэ, Лондона, ганзейских городов. Адвокат курии Джованни Каттанео был одновременно авиньонским представителем ряда генуэзских компаний, с которыми связан был его патрицианский [98] род, и примеры подобного рода далеко не единичны 132. Естественно, что к спиритуалам с их проповедями отказа от собственности и с их резкой критикой, падкой на наживу авиньонской церкви, Иоанн XXII питал застарелую ненависть. Буллой “Cum inter nonnulos” от 12 ноября 1323 г. он, к сведению всего христианского мира, провозгласил, что только отъявленные еретики могут утверждать, что у Христа и его апостолов не было собственности. После такого манифеста все иные толкования евангельских заветов открывали прямую дорогу на костер...

Доминиканцы, которые никогда не испытывали склонности к учениям спиритуалов 133 и которые оказывали Иоанну XXII активную помощь в его финансовой деятельности, сторицей были вознаграждены папой. Доминиканцам он выкроил как раз ту часть азиатского Востока, через которую проходили главные сквозные пути к “тонким специям”. 1 апреля 1318 г. Иоанн XXII подписал буллу “Redemtor noster”, в которой речь шла о разделе сфер миссионерской активности францисканского и доминиканского орденов. Доминиканцы получали вновь учреждаемое архиепископство Султании; территория этого доминиканского диоцеза намечена была следующим образом: “От Монте Аррарио [Арарата] и далее к востоку, включая всю империю... великого государства персидской Татарии... а также царство Дохи и Хайдо [Дувы и Хайду—ханов Чагатайского улуса] и все им подвластные земли. Равно Индия и Эфиопия причисляются к провинции названного архиепископства, а сидеть самому архиепископу впредь в городе Султании, ибо место это достойное и великое” 134.

Францисканцам папа оставлял “Катай” и “Газарию”, причем под Газарией имелся в виду не только [99] Крым, Но и все владения Золотой орды. Таким образом, в ведение доминиканцев передан был основанный францисканцами викариат Восточной Татарии и к нему щедро прирезана была вся Индия с Эфиопией. Архиепископом Султании папа сделал доминиканца Франко из Перуджи. Месяц спустя папа назначил в новое архиепископство Султании шесть суфраганных (подчиненных архиепископу) епископов, в том числе Гийома Адама; этим лицам Иоанн XXII и генерал доминиканского ордена, видимо, дали ценные сведения, когда намечались границы нового доминиканского диоцеза 135. Непосредственно в Индию Иоанн XXII епископа пока не назначил. Но индийские земли и индийские пряности весьма интересовали папу, доминиканский орден и итальянские и французские торговые дома. Поэтому в Авиньоне решили направить в Индию доминиканца Журдена де Северака.

Заключение

Мариньолли возвратился в Европу в 1353 г., а к 1370 г. вся система сквозных трансазиатских связей, созданных в XIII в., пришла в полное расстройство в ходе окончательного распада монгольских улусов.

Еще в 40-х годах XIV в. из этой системы выпало иранское звено, которое в конце XIII в. и в первые два десятилетия XIV в. было одним из важнейших узлов в сети великих караванных дорог Востока. “Распад государства Хулагидов,—пишет И. П. Петрушевский,— был подготовлен ростом классовых противоречий и феодальной раздробленности. После смерти Абу Саида (1335 г.) в течение нескольких лет происходили [127] междоусобные войны между группировками феодалов... Все эти группировки боролись за власть, выдвигали марионеточных ханов из числа Чингизидов” 169.

Бесконечные распри иранских феодалов, фактический распад державы Хулагидов да множество мелких эмиратов, невиданный расцвет разбойничьего промысла на всех дорогах страны — все это привело к быстрому упадку торговли и к угасанию деловой активности в ее главных центрах — Тебризе, Султании, Исфахане, Кашане, Йезде и Ширазе.

Деятельность католических миссий стала небезопасной. Если прежде францисканцы и доминиканцы “архиепископства Султании” свободно вели пропаганду “истинной веры”, уповая на поддержку иль-ханов и их вазиров и наместников, то теперь они вынуждены были приспосабливаться к неустойчивой и враждебной для них обстановке, которая с каждым годом ухудшалась.

Миссии в Иране к 1350 г. фактически исчезли, и одновременно не стало на дорогах Ирана торговых агентов генуэзских комменд и венецианских коллеганц.

Не случайно около 1340 г. венецианские купцы предприняли попытку проникнуть в Индию в обход Ирана, через Чагатайский улус, Памир и горные проходы Гиндукуша 170. Но и в Чагатайском улусе внутренние смуты настолько усилились в 40—60-х годах, что пути в Индию и Китай через Мавераннахр и Семиречье стали столь же опасными, как и дороги Ирана.

В третьей четверти XIV в. всеобщая смута охватила и Золотую орду. “Несколько десятилетий непрерывных феодальных войн внутри Золотоордынского государства, — пишет А. Якубовский, — подорвали хозяйственную мощь страны, и в частности богатую ремесленную промышленность золотоордынских городов, настолько, что караванная торговля юго-восточной Европы лишилась одной из важнейших своих производственных баз... Едва ли... Бальдуччи Пеголотти, сказавший про рынки Сарая и Ургенча, что здесь можно получить все, что может заинтересовать европейского купца, повторил бы это снова в 60—70-х гг. того же века” 171. [128]

Вторжение турок-османов в Европу и гибель в 1375 г. Киликийского государства вызвали расстройство старой системы связей в восточном Средиземноморье.

На крайнем Востоке, в Китае, в ходе минской революции 1368 г. монгольское владычество было свергнуто и старые связи с западными монгольскими улусами оказались совершенно разорванными.

Начался новый этап в истории народов Азии, малоблагоприятный для международной торговли. Последующее вторжение турок в Европу окончательно нарушило всю систему контактов Запада и Востока в восточном Средиземноморье, где Генуя, былая владычица морей, утратила во второй половине XV в. все свои опорные базы, включая Перу и Кафу. В Европе возникли новые очаги заморской экспансии, откуда предприняты были в XV — начале XVI в. успешные поиски новых морских путей в Индию и Китай.

Но торговое и орденское проникновение по путям, проложенным итальянскими купцами и их компаньонами из францисканского и доминиканского орденов, было приостановлено. Лишь полтора века спустя азиатский Восток вновь стал объектом нового вторжения с Запада, несравненно более тягостного и длительного, которым открылась эра колониализма.

Вместе с тем нельзя не отметить, что неутомимые странники, которые в XIII—XIV вв. исходили весь Ближний и Средний Восток и добрались до крайних рубежей Дальнего Востока, раздвинули завесы, которые отгораживали средневековую Европу от этой части Старого Света.

Заря Возрождения занялась как раз в ту пору, когда Марко Поло и его преемники в Генуе, Авиньоне, Падуе и Праге подводили итоги своим многолетним путешествиям в восточные земли. Книги Марко Поло и Одорико Порденоне поглощались читателями XIV в. с такой же ненасытной жадностью, как стихи “Божественной комедии” и новеллы “Декамерона”.

Данте и Боккаччо остались и нашими современниками. И мы полагаем, что этой чести достойны и неутомимые последователи Марко Поло, люди, которые положили начало новой науке о реальных чудесах нашей планеты.

Текст воспроизведен по изданию: После Марко Поло. Путешествия западных чужеземцев в страны трех Индий. М. Наука. 1968

© текст -Свет Я. М. 1968
© сетевая версия - Тhietmar. 2003
© OCR - Ксаверов С. 2003
© дизайн - Войтехович А. 2001 
© Наука. 1968